казаться равнодушнымѣ; однимѣ словомѣ, мучиться и молчать. Ахѣ! сколько горестей отравляютѣ ядомѣ тѣ лѣта, которыя называются лучшими вѣ жизни! Какѣ медленно шечегпѣ время опытовѣ! Тутѣ нещастный Дилонѣ взглянулѣ на меня такѣ нѣжно, томно и горестно, что все сердце мое облилось кровью. Эта минута рѣшила мою судьбу; я почувствовала, что мнѣ уже не время удалиться отѣ опасности. Нѣтѣ, думала я: не сѣ матушкою, но сѣ Аль- симомѣ должно мнѣ говоришь; ему, ему открою слабое свое сердце, потому что не хочу его обманывать. Не смотря на твердость намѣренія, я н« могла безѣ ужаса подумать о той минутѣ, вѣ которую надлежало мнѣ обнаружить мучительную свою тайну. Альсимѣ, видя мою глубокую задумчивость; видя, что я не смѣла сказать слова, не смѣла взглянуть на него, догадался, что ему по дружбѣ надобно ободрить меня. "Любезная Дельфина!" сказалѣ онѣ: "я не знаю, что васѣ такѣ удивительно перемѣнило; но знаю то, что вы перемѣнились." •—Правда, отвѣчала я, правда! и вздохнула изѣ глубины сердца.— "Чтожь йіакое сдѣлалось?"— То, что вы могли предвидѣть.— "Я не предвидѣлѣ для васѣ ничего горестнаго. "■—Однакожъ я вѣ отчаяніи, и клянусь Богомѣ, что лучше бы хотѣла умереть. . . .
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4