прекрасною Рубенсовою картиною, а первый портретомѣ писаннымѣ сухими красками и стертымѣ отѣ времени. Боюсь наскучить вамѣ описаніемѣ всѢхЪ моихѣ печальныхѣ монологовѣ. Вы легко можете вообразить, какѣ я упрекала себя вѣтреностью, непостоянствомѣ, неблагодарностію протйвѣ человѣка, который сдѣлалѣ мнѣ столько добра; который любилѣ меня и еще любипіѣ; который образовалѣ мой характерѣ по своимѣ мыслямѣ^ для себя, и безѣ сомнѣнія полагаетѣ во мнѣ все свое благополучіе. Измѣнить ему , обмануть его ! .. . Тутѣ живо представлялись мнѣ всѣ Альси- м о еы достоинства. . . . Кого могу любить столько ? Какая искренность и разсудительность ! какія знанія и добродѣтели ! Однимѣ словомѣ, сколько правѣ на мое сердце! и какѣ осмѣлюсь ему признаться, что другой застуиилѣ мѣсто его вѣ моей душѣ? Нѣтѣ, нѣтѣ! думала я: это не что иное, какѣ минутное заблужденіе. Откроюсь во всемѣ матушкѣ, и попрошу ее, чтобы она удалила отѣ глазѣ моихѣ опаснаго молодаго человѣка. Завтра буду еще обѣдать сѣ нимѣ, но вѣ послѣдній разѣ! ... 1 На другой день, пріѣхавѣ сѣ матушкою кѣ Госпожѣ Ольмѣ, мы нашли тамѣ Дилона. Альсима еще не было, и вѣ сердцѣ своемѣ я досадовала, что онѣ оставляетѣ меня безѣ помощи вѣ такомѣ опасномѣ случаѣ—какѣ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4