132 человѣкѣ останется вѣ Парижѣ, и вѣ го- родскомѣ разсѣяніи забудетѣ меня! Я тогда, единственно тогда успокоюсь, когда узнаю, что онѣ покоенѣ, и больше обо мнѣ не думаетъ. " Не крушись, сказала ей мать: бѣда не такѣ велика, какѣ піебѢ кажется. Вѣроятно, что они захотятѣ сѣ нами проститься. Ты должна быть довольна великодушіемѣ этова молодова человѣка; прими его ласково, дружелюбно , чтобы онѣ, разставшись сѣ тобою, могѣ сѣ удовольствіемѣ воспоминать о знакахѣ твоего кѣ нему уваженія. Вотѣ что уіпѣшаетѣ всегда вѣ нещастной любви! На другой день ввечеру Варанзей и сынѣ его пріѣхали кѣ ГжѢ. Блозель. Глубокая, но тихая горесть изображалась на лицѣ Ре- мона; блѣдность Адели показывала душевную томность ея. Родители сжалились надѣ ихѣ молчаніемѣ, и нашли предлогѣ оставить ихѣ однихѣ вѣ комнатѣ. Какая минута! . . . Простите, любезная Адель! сказалѣ Ремонѣ печальнымѣ голосомѣ: вспомните когда ни- будь о такомѣ человѣкѣ, который, не зная васѣ, былѣ щастливѣ, а теперь ... по крайней мѣрѣ на долго, на долго долженѣ проститься сѣ душевнымѣ спокойствіемѣ! — Растроганная Адель не могла удержаться отѣ слезѣ; нѣжный Ремонѣ увидѣлѣ ихѣ, и вѣ неволыюмѣ восхищеніи бросился цѣловать
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4