36 — называемымъ этимъ именемъ, оно и будетъ опредѣленіемъ формы каждаго отдѣльнаго экземпляра чайной розы. По другому опредѣленію, форма есть то, что движетъ матерію при переходѣ ея изъ одного состоянія въ другое. Такъ какъ это другое состояніе служитъ цѣлью, и въ этомъ смыслѣ является конечною причиною движенія матеріи, то понятіе формы въ этомъ опредѣленіи должно совпадать съ понятіемъ цѣли форма есть цѣль, разсматриваемая, какъ причина движенія матеріи, т.-е. ея перехода изъ одного состоянія въ другое. Это опредѣленіе формы имѣется Аристотелемъ въ виду во всѣхъ тѣхъ случаяхъ, когда онъ разсматриваетъ ее, какъ принципъ цѣлеосуществляющаго движенія и въ этомъ смыслѣ называетъ ее еще „энтелехіею" вещей. Опредѣляя отдѣльныя вещи, какъ соединенія матеріи и формы, Аристотель пытался точнѣе объяснить взаимное отношеніе въ каждой вещи этихъ двухъ началъ. Въ виду того, что форма выражаетъ „общее", свойственное многимъ вещамъ, Аристотель думалъ, что она не совпадаетъ съ единичною вещью даже въ томъ случаѣ, если отъ этой вещи мысленно отдѣлить ея „подкладку“, т.-е. матерію. Форма не перестаетъ существовать и тогда, когда отдѣльная вещь, для которой она служитъ основаніемъ, въ дѣйствительности перестаетъ существовать. Форма продолжаетъ и тогда свое бытіе, существуя въ другихъ вещахъ. Отдѣльный человѣкъ, напримѣръ, можетъ умереть, но осуществляемая имъ форма не уничтожается: она продолжаетъ существовать въ другихъ людяхъ. Различіе между формою вещи и самою вещью подтверждается еще тѣмъ, что, по Аристотелю, форма никогда не проявляется въ единичной вещи сполна, такъ какъ „второе", дѣйствующее вмѣстѣ съ нею, т.-е. матерія, препятствуетъ этому проявленію, чѣмъ обусловливаются тѣ индивидуальныя особенности (акциденціи), которыя встрѣчаются въ каждой единичной вещи наряду съ общими признаками *). Сравнивая Аристотелевскія „формы" съ Платоновскими „идеями", не трудно замѣтить, въ чемъ состоитъ ихъ сходство и различіе. Подобно тому, какъ Платонъ видѣлъ въ идеяхъ реальности, по сравненію съ которыми чувственныя вещи являются только несовершенною дѣйствительностію, такъ и Аристотель признавалъ свои формы за основанія дѣйствительности вещей, никогда сполна не осуществляющіяся въ нихъ. Различіе между тѣмъ и другимъ мыслителемъ состоитъ въ томъ, что вопреки Платону, признававшему идеи совершенно трансцендентными вещамъ, Аристотель утверждалъ, что формы существуютъ не отдѣльно отъ вещей, но въ самихъ вещахъ,— т.-е., '*) Легко видѣть, что изложеннымъ ученіемъ Аристотеля о формахъ —сущностяхъ и ихъ отношеніяхъ къ единичнымъ вещамъ этотъ труднѣйшій вопросъ, мучившій древнихъ мыслителей, далеко не рѣшается вполнѣ ясно и окончательно. Изъ сочиненій Аристотеля можно видѣть даже, какъ и самъ онъ иногда колебался въ этомъ рѣшающемъ пунктѣ своей метафизики. Такъ, въ трактатѣ „О категоріяхъ1' онъ намѣренно подчеркиваетъ мысль, что основными — „первичными" сущностями слѣдуетъ считать единичныя вещи, и что родовыя понятія, по сравненію съ ними, могутъ быть названы лишь производными, — „вторичными" сущностями. А съ другой стороны въ „Первой философіи" самъ же Аристотель строго отдѣляетъ временно воспринимаемыя вещи отъ „сущностей", познаваемыхъ въ понятіяхъ, и при этомъ утверждаетъ, что послѣднія (т.-е. сущности), какъ непреходящія, въ противоположность явленіямъ, опредѣляются видовымъ понятіемъ, которое и есть настоящая сущность. Виндельбандъ. „Исторія древней философіи".
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4