b000002140

Кто-то один из нас вздохнул, и, вторя ему, все тоже дружно вздохнули. — Если бы у меня был голос! — сказала женщина, лю­ бившая попеть слабым, еле слышным голоском для себя, когда шила, или готовила обед, или в нестройном хоре праздничной компании. — Если бы мне голос, я бы охотно пела людям, где только можно. Без просьб, без уговоров, без бисов, без аплодисментов... Пусть меня ненадолго хва­ тило бы, но я пела бы всюду — на сценах, площадях, в ресторанах, с балконов... — Да, это, пожалуй, счастье — петь людям и видеть, что голос твой находит отзвук в их душах. Это сказал сослуживец той женщины — невысокий за­ стенчивый человек в большой мохнатой шапке, точно при­ давившей его своей громадностью,.— и, видно почувство­ вав несоответствие своего облика с высокой патетикой сказанных слов, добавил смущенно: — Эко я кудряво загнул. Мы опять шли молча, прислушиваясь к себе и к хрус­ ту инея под ногами, потом тот самый маленький человек в шапке задумчиво сказал женщине: — А может, одного голоса-то и мало... Вот я давеча в зале видел слезки у вас на глазах, и за это певцу честь и хвала. Но, пожалуй, даже этот народный певец не может похвастаться таким успехом, какой имел однажды много­ грешный. Мы остановились, точно враз примерзли к тротуару. — Ну, уж вы того... — Как это? — Когда? — Вы?.. — Представьте себе, я, — сказал человек в шапке. — Многие ли сегодня в зале плакали? Вот вы, ну еще, может быть, три-четыре чувствительные дамочки. А я однаж­ ды вызвал слезы всего зала. Там было больше трехсот женщин — и все не просто тихо пускали слезу в платочек, а рыдали откровенно и громко. — Ну, это уж похороны какие-то, — сказал один из пас. — Никакие не похороны, а обыкновенный концерт самодеятельности в фабричном клубе. Мне тогда было лет девять, и жил я с матерью в ткацком поселке. Маленьком таком, глухом, с одной фабрикой и станцией, где останав­ ливался один поезд в сутки. Ну, сами догадываетесь, вой