b000002140

— С чего ж он у тебя пьет? — А кто вас, мужиков, поймет, с чего вы пьете? Про­ трезвеет, поплачет, покается и опять — горькую. Балов­ ство. На суде оправдывался и такую небывальщину про меня наплел, — если б не дети на мне, руки б на себя на­ ложила. — На каком суде? Какую небывальщину? — спросил Коля. — Да и вспоминать-то об этом — на душе погано ста­ новится. Суд ему товарищеский был за пьянство, когда он еще в колхозе работал. Так он сказал, будто через то пьет, что я в войну с немцем путалась, офицером, кото­ рый у нас стоял... Все вы тут, кричит, немецкие подстил­ ки... Врет. Я девушкой з а него пошла... Даже нецело­ ванной... В горнице долго молчали. — Гнала бы, — послышался наконец глухой Колин голос. — Эко у тебя все просто, — усмехнулась Нюра. — Гнала, а он не идет. Летом в сарае спит, а зимой припол­ зает на крыльцо — нешто я без сердца, дам замерзнуть? Подумаю, что отец он моим, и открою. — Бабы... — сказал Коля и вздохнул тяжело, протяжно. Видно, нелегкую задачу задала жизнь молодому бес­ шабашному уму его. В этот день мы уехали. Всю дорогу Коля молчал, лишь изредка роняя нелестные замечания по поводу усердия самодеятельных сельских механиков в ремонте его машины, и, только когда открылись нам вда­ ли кущи Ясной Поляны, спросил — кого? Меня? Незри­ мый дух великого мыслителя Толстого? — А подумаешь — что, право, делать бабе? Э-эх... СОЛИСТ Мы слушали очень хорошего певца и вышли из зала притихшие, боясь расплескать то сложное настроение вос­ торга, грусти, окрыленности, какое способна создать толь­ ко музыка. Был тихий морозный вечер. Острый пушок инея иголь­ чато сверкал на тротуарах, крышах, заборах, фонарных столбах. Фонари висели в темном воздухе, как огромные фиолетовые пузыри. Замерзшие окна троллейбусов свети­ лись изнутри рыже и тускло.