b000002140

на тогда была. Поселок затемнен, холодно, голодно, тка­ чихи по двенадцать — восемнадцать часов из цехов не вы­ ходят... Ветер, помню, в этом поселке как-то особенно уны ­ ло свистел, подлец. Там росли высокие тонкие сосны, вот ои на них и выводил, как на тоскливых струнах... Клуб был — кубическое, очень неуютное сооружение. Не отап­ ливалось, конечно. И вот там наш а школьная самодея ­ тельность давала концерт. Собрались ткачихи — полный зал, сидели в пальто, в платках. Мужчин — ни одного. Воздух в клубе от дыхания отсырел, и пахнуть стало, как в ткацком цехе, — жирной влагой, хлопчаткой. Старше­ классники разыграли какую-то партизанскую пьеску, спе­ ли про синий платочек, поплясали, а потом вышел на сце­ ну я. Что такое было тогда это «я»? Востроносая синюш­ ная рожица, тонкая шея в хомуте широченного воротни­ ка, огромные валенки с голенищами раструбом... Петь мне нужно было какую-то артековскую песенку, слова кото­ рой и сейчас не помню и тогда забыл, как только очутил­ ся перед залом. Учительница пения пробренчала на про­ мерзшем клубном роялишке вступление, а я молчу. Она опять дала вступление — молчу. Учительница старается подсказать мне слова, шипит что-то по-гусиному, но я уж ничего не воспринимаю, обалдел совсем от стыда и вдруг, не знаю сам как, запел без сопровождения первое, что пришло в голову: «Позабыт, позаброшен, с молодых-юных лет я остался сиротою, счастья-доли мне нет...» Учитель­ ница убежала. В зале тишина стоит мертвая, и только го­ лосочек мой слабенько вызванивает: «Вот умру я, умру...» Слышу, в зале женщины начали всхлипывать, а когда я спел про могилку, на которую, знать, никто не придет, ударились все в голос. Никаких аплодисментов мне не бы­ ло и бисов не было, но знаете, что женщины кричали из зала? «Ничего, — кричат, — малец, не пропадешь с нами, прокормим, не бросим...» И все в таком духе. Мы с ма­ терью были эвакуированные, почти никто не знал нас в поселке, и ткачихи приняли меня за настоящего сироту. Вот вам и голос... Не голос пел, а горе. А оно жило тогда в каждом сердце... Он замолчал и, так как мы продолжали идти молча, воскликнул, видимо желая привлечь наше внимание к главному в своем рассказе: — А женщины-то! Ткачихи-то! Не бросим, — кричат, — прокормим... Каковы, а?