b000002140

— Я сама не своя сейчас... Я ничего не соображаю... — Успокойся и подумай. Ведь у тебя еще двое, а я, не для жалких слов говорю, уже не жилец. — Не надо так! — Что уж там. Это правда. В тот же день, сославшись главному врачу на «семей­ ные обстоятельства», Иван Степанович уехал из сана­ тория. В Москве после санаторных приволий ему показалось жарко и чадно, он плохо спал по ночам, садился в майке у открытого окна и , подставляя грудь потоку прохлад­ ного ночного воздуха, думал. Жена навсегда осталась в его памяти тоненькой, худоплечей девочкой с маленьким Вадиком на руках, какой он видел ее в последний раз, когда она покидала осажденную пограничную заставу, и теперь с чувством смущения и недовольства собой не на­ ходил в себе никакого чувства к ней теперешней, сильной, цветущей женщине, кроме прежнего чувства безнадежной утраты, которым раньше точила его мысль о ее смерти. «Это, может быть, самое страшное, что накорежила проклятая войн а,— думал он. — Никто из нас не убит, но жизнь нашу она все-таки унесла... Где, где в этом мире ты, моя девочка с маленьким сыном на руках?..» Ночь помигивала в окно неяркими летними звездами; Ивану Степановичу становилось холодно, он кутал плечи одеялом и, согревшись, засыпал лишь незадолго перед самым рассветом. Эти бессонницы изнуряли его, но в остальном он чув­ ствовал себя сносно и дотянул так до осени, пока вдруг, казалось бы, пустячный случай опять не опрокинул его. На завтрак и ужин он привык довольствоваться бу­ тылкой кефира или стаканом чая с бутербродом, а обедал в столовой неподалеку от дома. Он так привязался к этой столовой, к ее сложным запахам из кухни, к ее кисейным занавесочкам, к одной и той же официантке в кружевной наколочке, к тусклой копии с фламандского натюрморта на стене, что, когда в конце лета столовую закрыли на ремонт, он не захотел изменить ей и готовил себе на обед сам какую-то ужасную стряпню из концентратов. Но вот столовая наконец открылась, и он с разочарованием, пере­ ходящим в брезгливое раздражение («Ох уж эти нововве­ дения!»), не нашел в ней ничего от привычного. Исчезли занавесочки и салфеточки, исчез фламандский натюрморт,