b000002140

второго классу». Наутро стал я домой собираться. Мить­ к а — шварк на стол две полусотенные бумажки. «Вот, —• говорит, — тебе, папаня, от меня гостинец...» Взял, а сам думаю — на кой черт они мне сдались. Их в Северке-то и за год не избудешь. Так и вышло. Только нынешним летом и определил те бумажки в дело: нанял троих удальцов-плотничков избу в Садовый перекатать... Осмолов долго молчит и потом, точно подбадривая се­ бя, закапчивает: — Я еще работник, мне силы не занимать стать. А все же поближе к сыну надо держаться, хоть и жалко мне местов этих до судороги. Уже меркнет восточный склон неба, когда мы под­ ходим к Северке. О, как дико разрослись здесь неухо- женные, обесплодевшие вишневые и терновниковые са­ ды, как буйно вымахали лопухи и полынь на хорошо удобренных в прежние года усадьбах, каким запустени­ ем веет от бесформенных груд битого кирпича на месте некогда горячих русских печей, что пекли и варили, су­ шили и томили, грели и врачевали!.. А ночью, когда за окнами черной стеной стоит ав­ густовская темь и мы спим в осмоловской избе на дра­ ных половиках под полуистлевшем тулупом, Еремей то ли во сне, то ли в тревожной бессоннице вдруг опять протяжно вздыхает: — Мыслимо ли?! — Ты чего, дядя? — Н у ,,мыслимо ли!? — приподнимается на локте Ере­ мей. — В поселке том так заведено, что коров никто не держит и молоко но утрам в ларьке за сниженную цену каждый сам себе покупает. Мыслимо ли, я спрашиваю, чтоб крестьянин без коровы был? Утром чуть свет я ухожу с ружьем в пойму. Там то­ же уже все внове для меня — заросли старые тропы, ' прорублены в кустарниках новые, затянулись знакомые болотца, скопились в ямах другие озерки... И сам-то, сам-то я не нахожу к вечеру сил, чтобы вернуться в де­ ревню, а коротаю ночь под стогом, слышу сквозь чуткий сон плеск реки о глинистый берег, возню и писк мышей в стогу. И только к полудню, после утренней зорьки, я снова в Северке. Удальцы-плотнички уже ободрали с Ереме­ евой избы крышу, сняли стропила и теперь раскатывают