b000002140

— Балуешь, значит? — Любит. Отчего же и не побаловать. Мы долго молчим. Как-то подавляют запущенный вид и полубредовые слова этого человека, чья великая и свя­ тая любовь к земле нелепым образом обернулась против него. Стоит только представить глухие осенние ночи в за­ брошенной деревне, где вокруг ни огня, ни звука, лишь неприкаянный ветер свистит в голых ветвях деревьев или позванивает ' в окна унылый дождь... — Тоскливо, поди, здесь одному-то? — спрашиваю я, втайне надеясь на удовлетворительный ответ. Напрасно! Кузьмич вновь обретает спокойный, уве­ ренный тон и неторопливо возражает: — Зачем? Мне тосковать неколи, я работник. Завыожин безнадежно машет рукой. — Пойдем, однако. Ведь за делом пришли, а не лясы точить. В терновых крепях действительно обилие ягод. Через полчаса выбираемся из зарослей с полными ведрами, все в паутине, исхлестанные, исцарапанные, со сведенными кислой судорогой ртами и опять идем мимо избы Кузь­ мича. Его уже нет на крыльце; через низкий плетешок видно, как он ходит по своему огороду, дерет грабелька­ ми с картофельника в кучу жухлую ботву — хозяин на своей земле... — Вот так и живет. Вовсе несуразный мужик, — гово­ рит со вздохом Завьюжин. С полевой дороги я в последний раз оглядываюсь на деревню. Над соломенной крышей риги серыми хлопьями летают вороны, пенно вздымаются еще густые купы лип и вязов, и солнце — кроткое, ласковое солнце осени — гля­ дит из синей глубины небес на этот отживающий мирок. ЗА ЛЕСАМИ, ЗА ДОЛАМИ... — Ну и дороги у вас тут, дядя! — Место такое гиблое, — отвечает возница. Да, видно, уже не часто торят колеса эту дорогу. Из леса на нее н аползают сырые мхи, по обочинам жидким месивом оплывают огромные шлепки подосиновиков, ко­ торые некому срезать вовремя, мостики подгнили, гати проросли между бревнами стрелолистом — задичание и обветшалость...