b000002140

— Вот-вот! — начинает сердиться и напрягать голос Завьюж ин. — Не в земле дело, милок Кузьмич, а возьми ты, к примеру, меня. Я что, не за совесть на совхозной земле семнадцать лет работал? Пенсию восемьдесят четы­ ре целковых не за почетный труд получаю? — Ты — одно, я — другое, — тянет Кузьмич, которому этот разговор, затеваемый, видимо, не впервые, кажется недостойным внимания. — Ясно, - ты — другое! — саркастически усмехается Завьюжин. — Ты тут, как вон тёрн, без пользы землю полонишь и сам задичал. — Я тебя знаю, — неожиданно жалобным голосом го­ ворит вдруг хозяин. — Тебе человека обидеть — первое удовольствие. Помирать ведь скоро будешь! Что перед богом-то скажешь? — Уж чего-нибудь наплету. Ты об этом не пекись. Бо­ га, вишь, вспомнил! — опять с сарказмом усмехнулся За­ вьюжин. — Совсем ты тут в уме подвинулся без людей-то. — Почему без людей? Чай, со мной старуха. — Одно название, что старуха. Совсем ветхая и не слышит ни черта. Ты хоть бы собаку завел'. — Была собака. В прошлом году с приезжими охот­ никами сбежала. — Вот видишь. — Что «видишь»?^ — Сбежала, говоришь, собака-то. — Сбежала. Привычка задираться и спорить, видимо, борется в Завьюжине с состраданием к Кузьмичу, в котором как-то мгновенно не осталось ничего от спокойно-самоуверенно­ го, знающего себе цену хозяина, и старик мой некоторое время молча смотрел на него, потом миролюбиво спра­ шивает: — Ну, а здоровье-то как? — Вроде бы не слаб. Вот только по ночам зябну... Да и мерещится... — Чего? — Всякое... Особенно Кузька. — Кто? — Чертенок. Шустренький такой, пужливый, как мы­ шонок. Разозоруется — я ему только крикну: «Шалишь, . Кузьма!» — он шмыг за занавеску и притаится. Я к аж­ дый вечер ему сахару на пол щиплю. 45