b000002140

чистые снега полей и па них ощутимо лежала толща голубого мартовского воздуха. За деревней, прислонив­ шись к пряслам, писатель долго молчал. С тихим звоном рушились под напором солнца сугробы в полях, и дрожа­ щий фиолетовый прозрачный пар поднимался над березо­ выми перелесками, пробудившимися к сокодвижению. Было тепло здесь, на угреве; присмиревшая собака села у ног хозяина; по каштановой шерсти ее лились золотые солнечные блики. Мальчик тож е затих; лишь изредка прерывистый вздох — последыш плача — сотрясал под шубенкой его тело. — Я скажу тебе, — заговорил писатель, — скажу тебе то, что ты, быть может, не осилишь сейчас ни душой, ни разумом, но со временем обязательно поймешь, если не будешь жить по гнусному закону эгоизма. Жизнь моя прошла, как большой праздник. Я радовался тому, что принимал от природы и людей, и еще больше радовался тому, что отдавал людям. Уходя, я оставляю им все и че­ рез это остаюсь вместе с ними. Будешь ли ты писать книги или пахать землю, делай это не для себя, а для них, и никогда глухое отчаяние конца не сожмет твое сердце, потому что ты будешь знать, как знаю я, что сотворенное тобой возродится в новой жизни — в новых людях, деревьях, цветах, птицах и зверях... — И в собаке? — спросил мальчик. — И в собаке, — улыбнулся писатель. — А вообще-то, все, что я наговорил тебе, давно уже сказано проще: по­ мирать собираешься — рожь сей. Мальчик по-своему все понял. Он в последний раз прерывисто вздохнул и сказал: — Я тож е заведу себе такую собаку, чтобы и у меня собака была. — И правильно, — одобрил его писатель. Ничего особенного не случилось в это утро: опять, как вечно, синим мартовским светом весна заглянула в глаза всему живому. ТЕРНОВНИК Старик Завьюжин всегда не стучит, а как-то по-осо­ бенному вкрадчиво скребется в окно, выражая этим де­ ликатным звуком свое почтение к моим письменным и книжным занятиям.