b000002140

— Вот ты пришел, — продолжал Матвей, — вижу, че­ ловек интересуется, мне как-то сразу полегчало. Душа отогрелась. Теперь и веселую сыграю. Он поднял с колен рожок. Я со страхом ждал, что в веселой песне у него прорвется тот же мотив тоскливой жалобы, но — нет! Он играл долго, упоенно, словно рас­ сказывая близкую сердцу, удалую разбойную быль, и не было в ней ни слова печали и уныния... — Всяко, всяко играли, — сказал Матвей, кончив пес­ ню. — Нами свету-то повидано — ох, много... Тех уже и нет давно, я один остался... Слова его перешли в невнятное бормотанье; он опу­ стил голову и, казалось, опять погрузился в свою печаль, забыв обо мне, но через минуту очнулся: — На рожки у нас шло дерево разное — и береза, и липа, а покойный Кондратьев, Николай Василич, умел работать их из можжевела... Дерево это прочное, тугое — звук в нем не вязнет, исходит чистым, неизмятым... Сам- то Николай Василич ох как ловко играл. Другой покрас­ неет, надуется, а этот свободно, легко выводит, точно своим голосом поет. Да и голос у него редкостный... Те­ перь везде — гармонь, а раньше-то на свадьбах, и па гу­ лянках, и на похоронах — все мы... Да. Умелыми-то ро­ жечниками одна деревня перед другой хвасталась. Не вся­ кий тебе сыграет. Тут, кроме умения, полагается силу в груди иметь, а на губе нужно мужур набить, мозоль эда­ кую, а то губа к рожку прикипает — с кровью рвешь... Про старину-то вы разве знаете!.. Под носом у вас взо­ шло, а в голове-то и не посеяно... Вот я расскажу тебе, расскажу... Я долго еще слышал это невнятное бормотанье, но постепенно речь его прояснилась, и он заговорил слова­ ми вескими, запоминающимися, точно брал каждое из них в щепоть и споро вкладывал его слушателю в ухо. Чувствуя себя бессильным передать живой колорит этой речи, через которую впервые столь осязательно уда­ лось мне прикоснуться к прошлому, я расскажу о нем так, как оно представлялось мне в рассказе Матвея. В прежние времена по берегам Клязьмы шумели веко­ вые дубовые рощи, сосновые боры. Но крестьяне и приш­ лые барышники валили лес без разбору, оттеснили его от деревень, и легла тут пашня, в клочья изодранная черес­ полосицей, истощенная и высосанная трехполкой.