b000002140

озлобленности, о которой я только что мельком подумал, не послышалось мне в нем. Молчание прервал Матвей. — Иди сюда, я тебе веселую сыграю, — сказал он. — А вы и веселую играете? — спросил я. Теперь не ответил он. Я перелез через шаткий пле­ тень и сел на лавочку рядом с ним. — Играете, значит, и веселую? — опять спросил я. — А это как душа скажет, — усмехнулся он. — Я про­ тив души не играю. — Жалуются люди, что от ваших песен тоскливо им, — сказал я. — Кто это? — А вот хотя бы Тряпкин. И я рассказал ему о том, какое впечатление произ­ водит его игра на запойного Федора Тряпкина. Я думал, это заставит его задуматься, может быть, даже обидит, но он только тихо засмеялся, говоря: — Вольно ему напиваться, а только я не нанятый его веселить. Федькиным словам, если хочешь знать, грош цена. В колхозе хлеб еще не весь обмолочен, а он, чай, с тобой на охоту шляется. Эта мерка в оценке человека была неожиданной для меня. «Что это — наносное, чужое, случайное, как слово «пережиток» в речи Федора, или продуманное, искрен­ нее и свое?» — подумал я, а он в это время неторопливо продолжал: — Душа, говорю. Против нее не сыграешь. Нет тако­ го человека, чтобы всю жизнь веселый, а уж я и подавно. Сидишь, сидишь в темке, да и обнимет тоска. Кабы не видать мне свету, может быть, легче жилось. А то помню ведь! У меня это тоже вроде запоя. Налетит вот эдак н а душу, она и стонет, жалуется. Говорят: береги пуще гла­ за, оно и верно. Хуже нет слепоты! — А отчего слепота? — поинтересовался я. — Трахома, — коротко ответил он. Я нарочно стал раскуривать папиросу, чтобы лучше разглядеть Матвея. Оранжевый свет спички, отражаясь в неподвижных, стеклянных глазах слепого, ненадолго выхватил из темноты его лицо, в крупных чертах кото­ рого залегли глубокие тени, но я все же успел рассмот­ реть его. Это было корявое от старости лицо, вырубленное грубо и небрежно, как заготовка, с выражением насторо­ женности и какого-то напряженного выжидания,