b000002140

Заговорил про охоту. Я спросил, где он собирается охо­ титься нынешней весной. Он быстро взглянул па меня и радостно воскликнул: — Как хорошо вы спросили! А вот несколько лет назад в санатории на прогулке меня встретили инженеры, узнали и спросили: «Ну, как? Все еще охотитесь?» Они были тоже молодые люди... Неужели они думают, что я могу без охоты? Я им сказал, что охотился, охочусь и бу­ ду охотиться, покуда ноги носят. И еще сказал, что писал, пишу и буду писать до самой смерти. В маленькой новелле из «Лесной капели», так и на­ званной «Моя охота», он писал: «Внешней обыкновенной охотой я скрываю, оправды- ваю в глазах всех мою внутреннюю охоту. Я охотник за своей собственной душой, которую нахожу, узнаю то в еловых молодых шишках, то в белке, то в папоротнике, на который через лесное окошко упал солнечный луч, то на поляне, сплошь покрытой цветами». Да неужели кто-нибудь думал, что он мог без охоты? Об «обыкновенной охоте» он сказал: — Моя охота — перепела, тетерева и поздн ей осенью вальдшнепы и дупеля. Подумал и признался: — Мне уже трудно ходить. Есть у меня маленькая машинка «Москвич», я сам ее вожу. Оглянусь, — если кол­ хозников нет, выезжаю прямо на поля и пускаю собаку. И потом, в полное противоречие этому признанию, рас­ сказал о том, как в лесу его встретил пионерский отряд («было это в то время, когда ордена носили»), дети узна­ ли его, пошли па луг, и каждый нарвал для писателя бу­ кет — триста букетов. А он журил их за то, что они загу­ били столько живых цветов — ему было бы приятней, если бы дети посадили для него хоть одно дерево. Запомнился он мне и негодующим, р а с с е рж енным. Он выпрямился, подтянулся в кресле и резким голосом говорил: — Умирает писатель, и Венеру Милосскую в вести­ бюле Союза писателей закрывают. Раньше простыней за­ крывали, а при Фадееве стали куском красного бархата. Почему же так стыдятся плоти? Это той-то, которую Со­ ломон воспел в «Песне Песней», которую он так возвы­ сил и освятил! Неужели нужно закрывать Венеру, когда умирает писатель?