b000002140

была страстн ая неделя. Похлопал меня по коленке, хитро засмеялся: — В предрассудках живем, батенька. В то время шла подготовка к Гоголевским дням. Он на­ писал статью о Гоголе, не смею утверждать, но кажет­ ся — для «Огонька», упомянув в ней несколько раз черта. — Подумайте, не напечатали! И очень серьезно, с доверчивым выражением лица, спросил: — Неужели сейчас нельзя поминать черта? Невольно вспомнилось предостережение Паустовского, и подумалось: «Колдует старик...» Вошла красивая собака — английский сеттер, обнюха­ ла мою ногу и с глубоким вздохом положила голову на колено. О собаках — своем любимом предмете — Пришвин говорил вяло, неохотно: должно быть, потому, что считал собеседника недостаточно компетентным или не хотел во­ рошить богатейший пласт своих наблюдений ради корот­ кой беседы, а может быть, знал, что с ним, Пришвиным, обязательно заговорят о собаках, и это было неприятно ему своей пошлой обязательностью. Снова заговорил об искусстве. — Чтобы описать ребенка, мне не нужно наблюдать его. Любого ребенка я нахожу в себе. Так же я могу опи­ сать девочку или девушку, присмотревшись к своей жене. Сказал не совсем ясное мне: — У каждого человека есть душа. И все эти души сольются в одну большую прекрасную душу. Произнес он это, как бред, тихо бормоча, и я, подумав, что он говорил это для себя, оформляя какие-то свои, нужные пока ему одному, мысли, не стал просить разъ ­ яснений. Рассказывая ему о газетной работе, я обмолвился о том, что в редакции поступает огромное количество сти­ хов непрофессиональных рифмачей, но, как правило, сти­ хи эти малограмотны и бесталанны. Он длинным сравне­ нием по-своему объяснил это явление: — В лесу, в трудных условиях За существование, де­ рево тянется кверху, к свету и вырастает исполином. А на полян е, где хорошие световые условия, лес растет вширь, но мелкий. И добавил весьма двусмысленно: — Вот я — в лесу вырос.