b000002140

моего пера стекала на бумагу строчка, а когда отклады­ вал перо, вспыхивающее под лампой золотом и черной пластмассой, успевал подумать, что Алексей Николаевич Толстой очень любил автоматические перья и говорил, что если бы он не был писателем, то держал бы лавку письменных принадлежностей. Хозяйками таких домов обычно бывают старушки, давно уже пережившие свое время, добрые, чистоплот­ ные и немного наивные. Именно такой была хозяйка и . этого дома — Ирина Васильевна Ладыгина. Много зим подряд я приезжал к ней поскрипеть, как она говорила, по снежку валенками. (Удивительно вкусен был в этом тихом городе скрип снега под ногами, и я могу сравнить его только разве с треском раскусываемого антоновского яблока — благоуханной прелести осенних садов.) А как хорошо было, войдя в дом, ощутить его добротное из­ разцовое тепло, сесть в старое кресло, открыть книгу или просто сидеть и разматывать в уме клубок ассоциа­ ций, вызванных каким-нибудь случайным предметом. Над письменным столом в простенке между двумя ок­ нами висел, например, небольшой рисунок акварелью. • На рисунке был изображен серый зимний рассвет, стог сена, пожелтевшая к утру луна. Я думал о том, что к этому стогу подходили ночью лоси, погружали в него свои горбоносые морды, долго перетирали зубами сено и шумно вздыхали при этом; что из леса, вертя башкой, таращила на них свои глазищи сова; что луна в то время сияла высоко и бело; и что художник видел все это, по­ тому что иначе нельзя передать сиротливую грусть зим­ него рассвета над голым лесом, над растрепанным ветра­ ми стогом, над мглистыми снегами равнин. Этот художник нравился мне, и я старался гадать о нем, как орнитолог гадает по единственному перу о пти­ це. Я придумал ему биографию; он был в ней безвест­ ным, нищим художником, благородным человеком, преис­ полненным любви к искусству и сделавшим несчастной свою семью. Мне даже захотелось написать эту биогра­ фию в виде повести, что ли, но потом подумалось, что, может быть, удастся добыть какие-нибудь сведения из его подлинной биографии, и я спросил о рисунке Ирину Васильевну. — Это рисовал мой брат Женя. Он был старшим в нашей семье и очень добрый, справедливый, — сказала