b000002140

к у шарф и, наколов на вилку большой лохматый груздь, пьет. И сразу глаза у него становятся белые и пустые. Он сам понимает, что охмелел, смущенно посмеивается, трясет головой,, бормочет: — Ничего. Это с устатку, с холоду... Мне только ма­ шину поставить... Я провожаю его до трактора. Он, видимо, сразу трез­ веет, как только берется за рычаги, трогает плавно, без рывка, и уверенно держится дороги. Я долго смотрю ему вслед. Ах, как длинна еще впереди ночь! Еще только ее на­ чало, восьмой час, и время, которое надо прожить до утра, ощущается как тяжесть. Утром я просыпаюсь поздно. Апельсиновый свет солн­ ца горит в замороженном окне. Пахнет теленком, и сам он в углу, за кроватью, чмокая, сосет край моего одеяла. Вспоминаю, что я в соседской избе, куда определили ме­ ня на ночлег, и тороплюсь встать, пока никого нет. Упругая бодрость, легкость чувствуется во всем теле пос­ ле глубокого долгого сна. Выхожу на крыльцо. Ясный ветреный день на грани февраля и марта уже сияет гу­ стой весенней синевой. Все в нем чисто и четко, как на гравюре, — заиндевелые ветви косматой березы, вороны у дымящейся проруби на пруду, заборы, антенны над крышами, зубцы хвойного леса по горизонту. На крыль­ це, в затишке, чувствуется, как солнце совсем по-весен­ нему пригревает щеку, а на карнизе матовая с ночного мороза сосулька уже сверкает на самом кончике алмаз­ ной каплей. К избе напротив прислонена кумачовая крышка гро­ ба с венком из бумажных цветков; траурно темнеют на чистом снегу еловые лапы. У избы стоят закутанные в платки ребятишки, в жуткой зачарованности смотрят на гробовую крышку, а по тропинкам в глубоком снегу идут, идут черные согбенные фигурки стариков и старух, свер­ стников покойного. — Вот денек-то дал бог Алексею Ефимычу на про­ щанье, — говорит, останавливаясь - возле меня, старик с завязанными красным платком ушами и долго вытирает слезящиеся от нестерпимого блеска снегов и солнца глаза. Я тоже иду взглянуть в последний раз на Алексея Ефимовича. Снег ядрено хрупает под ногами, ветер ко