b000002140

тлевших от времени бревен. Опи пахли сухим теплым деревом. Дядя Сережа — высокий, сухощавый, жилистый, как и пристало быть человеку, проведшему всю жизнь на воль­ ном воздухе полей, в работе на земле, — был все-таки уже стар, а наследники, видно, не очень радели к делу его жизни, и поэтому вишневый сад при доме задичал, весь переплелся в непроходимую чащу и почти не плодоносил, и только цветы возле самого дома цвели обильно, ярко, крупно. Я приехал в Вязники, кажется, в июле и увидел преж­ него Фатьянова, которого знал многие годы. Ялтинской депрессии как не бывало. В последнее время он сильно пополнел, плавные черты его лица отяжелели, а тогда, в почти деревенской обстановке окраины Вязников, на от­ крытых солнцу и ветру приклязьминских лугах, он посмуг­ лел, подтянулся, полегчал и стал опять прежним «добрым молодцем из былины», как назвал его в стихах поэт Ни- кол ай Тарасенко. Он, как прежде, легко, охотно хохотал, запрокидывая голову, бурно воспламенялся в спорах с дя­ дей Сережей, постоянно грозивших перейти в пожар ссо­ ры, сердился, обижался, ссорился, прощал, мирился, поно­ сил и восхвалял. Но главное — ему работалось, и он сам неудержимо радовался этому. Передо мной, как щедрые дары, он старался выложить все, чем жил. Читал по тетрадке черновые строфы поэмы. Увел в сад, в заросли вишен, что так буйно цветут и обиль­ но зреют в его стихах и песнях... Ромашковый луг, начи­ навшийся чуть ли не от самого крыльца, широкая и силь­ ная в своем низовье Клязьма, синие хвойные дали заре­ чья — все было предложено им мне, как полцарства в старых сказках. Он часто говорил мне, что в сорок лет начнет писать прозу. В тот год ему исполнилось сорок... И вечером, когда в доме еще ощутимей потянуло от стен теплом и запахло сосной, он читал мне свой первый рассказ «Сенокос». Перед сном мы вышли на крыльцо. Мягкую теплую ночь июля перепиливали кузнечики. Это был звон тиши­ ны. Казалось, замолкни он — и стук собственного сердца, шорох бегущей в сосудах крови оглушат тебя, как грохот обвала. — А я тебе стихи посвятил, — сказал Фатьянов, поче­ му-то смущаясь. — Там, при всех, не хотел читать, а те