b000002140

го вечера, и только море — неумолчное море — ухало в бетонные плиты волнореза. Снизу пахло морской йодистой гнильцой, с берега — миндальным цветом. — Скоро здесь будет вонять, как в парфюмерной лавке, но мы уже уедем отсюда, — говорил Фатьянов. — Сейчас самое хорошее, свежее время. А вот не пишется... Ах, Клязьма-речка, подскажи словечко!.. Из порта доносились, четкие над водой, звуки его жиз­ ни. И как-то до томления влекуще сиял напряженным светом всех своих огней какой-нибудь пассажирский кра­ савец теплоход, готовившийся уйти утром в Севастополь, в Одессу, к Босфору... В Доме творчества были свои запреты. Почему-то, на­ пример, нужно было препятствовать писателю в том, что­ бы он подышал ночным морем или послушал предрассвет­ ную тишину гор, и ради этого воспрепятствия двери дома с вечера намертво запирались. Иван Павлович, у которого заполночь всегда светился в окне первого этажа огонек настольной лампы, впускал нас в дом через свою лоджию. Мы конфузились, а он с милой улыбкой ободрял нас: — Ничего, я же все равно не сплю... А через балкон, по-неаполитански, даже интересней. Мне показалось, что Фатьянов вообще не любил Ялту. Помню, в Гурзуфе мы стояли высоко над густо-синим вспененным морем, над черно-зелеными камнями Ай-До- ляров, над белыми стенами, над красными крышами, в ливне солнечного света, в упругом потоке ветра, и он сказал: — В гурзуфском море с его Ай-Долярами есть какая- то пушкинская мятежность, а в Ялте оно — мещанское, из Чехова. В Гурзуфе не могла быть написана «Дама с собач- . кой», а в Ялте — «К морю». Нечто сходное говорил он мне в доме Чехова на-Аутке. Сначала в саду задумчиво сказал: — Я был знаком с Марией Павловной... Несчастны, мне кажется, эти люди, пережившие свой век. Как будто уже умерли один раз и снова живут с памятью о прошлом, о близких своих, которые остались там, за чертой новой ж изни. А проходя по комнатам, говорил, посмеиваясь: — В Ясной Поляне, несмотря на простоту обстановки, чувствуется, что там жил граф, аристократ. А здесь тоже