b000002140

мглистая равнина с плешинами серого, обдутого вет­ рами льда, со свинцовыми полыньями лежит сейчас пе­ ред окнами лесной сторожки. Оттого что приближались праздники, еще больше не хотелось оставаться здесь, в чужом городе, в этой, холод­ ной угарной комнате Дома колхозника, и я торопливо за­ канчивал дела, чтобы уехать к родным и близким людям. Однажды я спустился в закусочную обедать, и у са­ мого входа меня вдруг поразило что-то необыкновенно знакомое. Я еще раз оглядел ядовито-яркую вывеску «Холодные и горячие закуски, вина, водка», обледенелое крыльцо, запорошенных снегом лошадей у коновязи и вдруг узнал рослую мохнатую кобылку Кандыбина. Самого лесника я нашел в закусочной. Не снимая по­ лушубка, чуть хмельной и веселый, он доедал макароны, обильно политые маслом. — Бери макароны, — посоветовал он мне. — Важнец­ кая еда. Я стал расспрашивать об Ульяне, о детях, и, когда спросил про Аню, он вдруг смутился и потускнел. — А она тут, в городе, — сказал он нехотя. — Где же? — В школе, учится на ткачиху. — А конюх? — поинтересовался я. — Конюх того... — Кандыбин смутился еще больше и, потупясь, стал сковыривать вилкой застывшие на клеен­ ке капли масла. — Не вышло с конюхом. — Почему же? — Да как тебе сказать? У нас и пропой был. А по­ том как-то поехали с Аней в город, заосенело уже, гра­ чи стаями по стерне прыгают, паутинка летит. А она, Аня, значит, сидит в телеге и, вижу, плачет. Да пропа­ ди ты, думаю, пропадом. Черт с ним и с конюхом! Отвез ее в город, иди, говорю, на фабрику, определяйся, как можешь... Уж баба-то меня потом точила! Ну, чисто ржа! — Он помолчал и, опять пуская в ход вилку, при­ бавил: — Ты только не подумай, что он нами побрезго­ вал. Мы сами не схотели. И я понял причину его смущения. Ни деревенская родня, ни соседние лесники, должно быть, не верили, что он сам отказался от выгодного жениха. «Лось—-он лось», — вспомнились мне почему-то сло­ ва Кандыбина.