b000002140

лохматой шевелящейся пеленой жили какие-то звуки: что-то тихо булькало, скрипело и посвистывало. Слабо­ слабо донесся паровозный гудок. Железная дорога бы­ ла далеко, километрах в пятнадцати, а этот отголосок большого мира еще яснее давал почувствовать, какой кристальной тишины стояла над лесами ночь. Что-то бесшумно шевелилось сбоку от меня, на крыльце сторожки. Сначала мне показалось, что это просто клочок лунного тумана, нанесенный с озера воз­ душной струей, но, приглядевшись, я узнал Митю. Ни­ кто не вспомнил о нем в этот вечер, и теперь мне пред­ ставилось, как бродил он по лесу вокруг сторожки со своей единственной печалью и что-то картаво бормотал сквозь слезы. В сторожке хлопнула дверь. Митя сейчас же скатил­ ся со ступеней и спрятался за углом, а на крыльцо, за­ литое лунным светом, вышли Аня и конюх. — Лунища-то, лунища-то! — сказал он. — Светло мне будет ехать. Ну, что ты стоишь, как статуя? Он поцеловал ее, прижав к косяку, а когда отпустил, она так и продолжала стоять навытяжку, с поднятым подбородком, точно солдат... Ах, любить бы ей в эту дивную ночь, томиться от избытка своей молодости, вдыхать расширенными ноздрями запах теплой хвои, блестеть в полутьме глазами, да, видно, не задалось! Конюх спустился с крыльца и стал отвязывать ло­ шадь. — А, дурак! — увидел он за углом Митю. — Сейчас я тебя лошадью затопчу. Митя пригнулся к земле и, как зайчонок, с визгом бросился на крыльцо. — Не трогайте его, — тихо сказала Аня. — Мы его любим. Она пропустила Митю вперед и сама шагнула вслед за ним в темный провал сеней. Утром я уехал. Несколько предпраздничных дней ноября мне при­ шлось прожпть в маленьком городке на Клязьме, куда Кандыбин часто приезжал за мукой и керосином. Зи- ма в тот год была ранняя. Уже встала Клязьма: за ок­ ном ветер мотал железный фонарь на столбе, вся ули­ ца в его свете была охвачена какой-то оргией беснова­ тых теней, и я думал о том, какая, наверно, унылая,