17 нравственныхъ страданій. Извѣстіе объ окончаніи поэмы, а потомъ и появление ея въ печати освѣтило восторженной радостію его скорбную душу, заставило забыть сердечныя муки. В ь письмахъ къ Жуковскому и другимъ лицамъ онъ возвЬищетъ, что поэма есть дорогой подарокъ всѣмъ тѣмъ, въ душахъ которыхъ не угасалъ священный огонь и у которыхъ сердце пріуныло отъ смутъ и тяжелыхъ явленій современныхъ (III, 232, ср. 244 и 255 сгр.), при чемъ достоинство перевода весьма мѣтко опредѣлилъ въ слѣдующемъ замѣчаніи: „переводчикъ поступилъ такъ, что его не видишь: онъ превратился въ такое прозрачное стекло, что кажется, какъ бы нѣтъ стекла" (IV, 303). Но получая самъ высокое наслажденіе отъ дивныхъ красотъ безсмертной поэмы. Гоголь сильно тревожился ожріданіемь, насколько Одиссея придется по вкусу, какъ предметъ для чтенія, и опасался, что „большая часть публики, пожалуй, не только ея не разнюхаетъ, но даже и не примѣтитъ". Желая какъ бы предупредить возможность равнодушнаго отношеіия къ переводу Одиссеи, Гоголь пишетъ извѣстное вдохновенное письмо (помѣщенное въ „Перепискѣ съ друзьялти"), въ которомъ всесторонне выясняетъ громадное значеніе поэмы и для цѣлыхъ обществъ людей и для каждаго человѣка въ отдѣльности. Одасенія Гоголя оказались не напрасны: переводъ былъ принятъ въ общемъ довольно хо.ііодно. Желая хоть чѣмъ нибудь выразить свое сочувствіе и излить утѣшеніе въ душу старца. Гоголь отправилъ ему слѣдующіястроки: „Появленіе Одиссеи было не для настоя щаг'о времени. Ее привѣтствовали уже огходящіе люди, радуясь и за себя самихъ, что еще могутъ чувствовать вѣчныя красоты Гомера, и за внуковъ свопхъ, что имъ есть чтеніе свѣтлое, не отемнягощее головы" 2
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4