501 ОЧЕРКИ ПЗЪ ИСТОРІИ ПЕЧАТИ ВО ФРАНЦШ. 502 тельства. Зачѣмъ же ослаблять еще этоть капиталь, отбирая часть его въ государственное казначейство? Отвѣтъ не заставитьсебя ждать: затѣмъ, чтобы только богатые люди, которые по самому своему положенію расположеныбыть консерваторами, могли предпринимать изданіе журнала. Въ требованіи залога проглядываешь та глубокая неискренность французскаго правительства, которая проходить чрезь всѣ его законодательный мѣры, касающіяся прессы. - Въ законахъ 1819 года есть такія черты, которымъ невозможно сочувствовать, но при всемъ томъ онѣ оказываются сиоснѣе иредыдущихън послѣдующихъ положеній. Къ сожалѣнію, эти идеи не долго продержались въ полной чпстотѣ своей. Насильственная смерть герцога беррійскаго воскресила предупредительную цензуру, усилила мѣры строгости п увеличила количество преступленій и проступковъ, предусмотрѣнныхъ закономъ. Коложеніе прессы сдѣлалось немного легче послѣ 1830 года; первое пятплѣтіе царствованія Людовика-Филиппа было мозкетъ быть самой свѣтлой полосой въ исторіи французской журналистикииынѣшняго столѣтія. Предуиредительныхъ мѣръ не было; литературный преступленія судились присяжными; коронные чиновники отличались, правда, особенной ревностью въпреслѣдованіи отдѣльныхъ выраженіи и неиріязневныхъ тенденціи, по правительство не нарушало естественнаго хода правосудія; присяжные по совѣсти объявляли писателей виповнымп илн невиновными; учрежденія были чисто карательный, и правительстводовольствовалось штрафами и тюремными заключеніямп, не прнбѣгая къ пріостановкамъ и заирещеніямъ. 1836 годъ ознаменованъ усиленіемъ строгости; залоги значительноповысились; штрафы и тюремныя заключенія возросли до громадной цифры; кромѣ того, судилища получили право пріостанавливать изданія на время до 4-хъмѣсяцечъ. Какъ только явились пріостановки, такъ законодательство перестало быть чисто карательнымь. Цѣль нріостановокъ заключается въ томъ, чтобы ослабить дѣиствіе журнала, который правительство признаетъ опасньніъ. Ослаблять дѣйствіе журнала—значить отнимать у его сотрудниковь возможность высказать передъ читающимъ обществомь свои идеи; отнимать у кого бы то ни было возможность высказываться— значить предупреждать то преступление, которое онь можетъ сдѣлать, а не наказывать преступленіе уже сдѣланное. Если правительство опредѣляеть за литературноенреступленіе огромный штрафь, тяжелое тюремное заключеніе, даже смертную казнь, то оно все еще остается въ предѣлахь карательной системы; если же оно старается отнять у гражданинавозможность писать и печатать, тогда оно начинаетьпредупреждать п косвеинымъ образомъ возстановляетъ цензуру. Революція 1848 года принесла печати очень мало пользы; свобода журналистикибыла очень непродолжительна; уже съ августа 1848 года возстановлены залоги; иотомъ стѣсненія идутъ постоянно сгезсепсіо и наконець достигають своего апогея вь началѣ 1852 года, въ день изданія знаменитаго органпческаго декрета. Съ этой минуты нечего говорить о свободѣ печати во Франціи; пресса оказывается безусловно подчиненной благоусмотрѣнію полицейскойвласти; журналынріостанавливаются и запрещаются, книги захватываются и конфискуются безь суда: въ тѣхъ рѣдкихъ случаяхъ, когда правительство считаетъ пужнымъ для виду подвергнуть суду провпнившагося литератора—его-судять не присяжные, а коронные судьи. Стало быть, о гарантіяхь для личностии собственности писателя нечего и толковать. Съ мыслителемь, старающимся добраться до истины, обращаются во Франціи, но выражению Прудона, какъ съ улнчпымъ буяиомь, нарушающпмъ общественный порядокъ. Его судять въ иолицейскомь судѣ, безь нрисяжныхъ, безь обнародованія процесса. Подвергаясь осужденію, онъ увлекаеть за собою въ бѣду несчастнагоиздателяи совершенно невпннаго типографщика. Терпя гоненіе за чужую мысль, издатель и типографщикъ поиеволѣ начпнаютъ присматриватьза писателемъ и останавлнваютътѣ проявленія идеи, который кажутся имъ черезчурь сильными для нашего изнѣженнаго вѣка. Знаменитый иоэтъ, талантливый ученый, смѣлый публпцистъ иопадають въ зависимость, подь руководство двухь лавочниковь, не имѣющихъ понятія о томъ предметѣ, о которомъ говорится въ кппгѣ. Читающая публика беретъ въ руки произведенія Эрнеста Ренана, Жана Мишле, П. Ж. Прудона и не знаеть, что эти извѣстные ученые имѣли каждый по два непрошенныхъ и очень мало извѣстныхь сотрудника. Это мѣсто надо смягчить, говорилъ какой-нибудь кнпгопродавецъ Гарнье или Дидье; эта мысль слпшкомъ смѣла, замѣчалъ типографщикъ, котораго фамплію вѣроятно и не слыхала публика. Писатель ножимаеть плечами, спорить, злптся, и все-таки уступаетъ; Ренапъ, Мишле, Прудопъ повинуются простому типографщику, п повинуются не въ выборѣ шрифта, а въ изложеніи своихъ любимыхъ идей, своихъ задушевиыхъ убѣжденій. Да, памъ не въ чемъпозавидовать французскимъ иисателямъ. Заимствовать намь что-ипбудь изъ теиерешнихь французскихъ законовъ о печати значило бы убить въ самомъ зародышѣ пашу формирующуюся мысль, нашу пробуждающукся энергію, наши молодыя силы, который мы съ радостью собираемся истратить для общаго блага нашихъ соотечествепнпковь.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4