543 СОЧИНЕНІЯ Д. И. ПИСАРЕВА. 544 вершенно понятное изложеніе такой житейской мудрости. Веселая поэзія, какъ зараза, разлилась изъ Иснаніи въсосѣднія христіанскія земли. И въ южной Франціи, и въ сѣверной Франціи, и въ Сициліи и въ Италіи, а потомъ и въ Германіи, и въ Англіи, вездѣ зазвучали лиры и полились пѣсни любви и грѣховныхъ номысловъ о разныхъ мірскихъ наслаждешяхъ.«Въмонастыряхъ, —говорить Дреперъ, —голоса, произнесшіе обѣтъ цѣломудрія, запѣли тайкомъ такіе романсы, которые врядъ ли были бы одобрены Св. Іеронимомъ; много было здоровыхъ аббатовъ, которые, подобно веселымъ грѣшникамъ Хереса и Малаги, умѣли восхвалять игривыми куплетами прелести женщинъи вина, несмотря на то, что одинъ изъ этихъ предметовъ составлялъ запрещенный плодъ для магометанина, а другой—для монаха. Солпдныя сѣдыя бороды Кордовы уже давно просили главнаго судьюзапретить пѣсни испанскаго еврея Абраама Ибнъ- Сагала, потому что не было въ городѣ юноши, женщины или ребенка, которые не могли бы повторить ихъ наизусть. Ихъ безнравственныя тенденціи составляли публичный скандалъ. Легкая веселость Иснаніи отразилась и въ болѣе грубыхъ привычкахъ сѣверныхъ странъ. Уже въ десятомъ столѣтіи люди, имѣвшіе наклонность къ книжному ученію или къ блестящимъобшественнымъ удовольствіямъ, находили себѣ дорогу въ Испанію изъ всѣхъ сосѣднихъ земель». (Ѵоі, II, р. 34). Вся эта поэзія трубадуровъ, труверовъ, миннезингеровъ, разумѣется, плавала очень мелко, но^ несмотря на ея совершеннуюбезобидность, историческое значеніе этой поэзіи, родившейся на басурманской почвѣ, чрезвычайно важно въ і/ двухъ отношеніяхъ. Въ этой поэзіи въ первый разъ со временъ классической древности выразилась свѣжая, могучая и неистребимая любовь человѣка къ жизни. Голосомъ своихъ простодушныхъ пѣвцовъ несчастный средневѣковый человѣкъ въ первый разъ заявилъ громко и ясно, что ему все-таки хочется жить, несмотря на то, что его бьютъ и грабятъ. И дѣиствительно, наслажденіе облагородилось, какъ только оно перестало прятаться въ темныхъ углахъ. Грубое пьянство превращается понемногу въ весеѵ лое пированіе, оживленное остроумными шутками и застольными пѣснями, а животная чувственность, оскорблявшая и даже тиранившая женщину, уступаетъ мѣсто рыцарской страстност^ сладкой^, болтливой и пѣвучей, очень смѣшпой въ своихъ проклятіяхъ, но, по крайней мѣрѣ, улсе относившейсясовершенно неодобрительно къ стеганію любимаго предмета плетью или къ трепаные его по щекамъ. А тогда и за это надо было говорить спасибо. Въ наше время пѣсни о винѣ и ноцѣлуяхъ ни на что не нужны. Когда всѣ образованные люди вѣруютъ въ прогрессъ, то есть въ неистощимую творческую силу жизни, тогда вѣтъ никакой надобности будить въ обществѣ любовь къ жизни. Вся наша наука и вся наша практическая дѣятельность цѣликомъ основаны на этой любви. Намъ не зачѣмъ говорить другь другу: «я хочу жить», потому что это и безъ того видно и всякому извѣстно, и само собою разумѣется. Но въ первой половинѣ среднихъ вѣковъ было совсѣмъ не то. Свѣтлая и естественная вѣра въ жизнь была подорвана страданіями и завѣшана чернымъ крепомъ суевѣрія. Люди Х-го вѣка были серьезно убѣждены въ томъ, что въ 1000 году произойдетъ свѣто-преставленіе. Въ то самое время, когда Абд-Эррахманъ Ш и Гакемъ II пили полной чашей всѣ наслажденія, доступныя смертному, сосѣди ихъ, предки нынѣшнихъ французовъ, собирались хоронить заживо себяи все человѣчество, и весьгрѣховный міръ. Не было у тогдашнихъ людей надежды впереди, не было и бодрости, не было, стало быть, и возможности дѣйствовать благоразумно • и цѣлесообразно. Но 1000-ый годъ прошелъ безо всякаго особеннаго переворота, и въ это время, когда люди увидѣли необходимость жить и работать обыкновеннымъ порядкомъ, —было особенно полезно произнести громко и смѣло, пропѣть весело и увлекательно на разные голоса и съ безчисленными варіаціями великія, но нростыя слова: «я хочу жить». Эта мысль, засѣвши въ народную память и проникнувъ глубоко въ народное сознаніе, составила ту необходимую канву,, по которой было вышито впослѣдствіи много блестящихъ и превосходныхъ узоровъ. Я хочу жить... Мое желаніе совершенно естественно и нисколько не предосудительно... Я имѣю право жить... Я имѣю право украшатьи разнообразить жизнь удовольствіями... Я имѣю право устраивать ее удобно и нріятно... Я имѣю право считать удобнымъ и пріятнымъ то, чтб мнѣ самомунравится... Я имѣю право размышлять о томъ, что моліетъ доставить мнѣ удобства и нріятностп... Я имѣю право размышлять обо всемъ... Вотъ какіе узорчики вышила понемногу человѣческая мысль на простой канвѣ, данной ей наивнымъ выраженіемъ того животнаго инстинкта, который называетсячувствомъ самосохраненія. Поэзія трубадуровъ была первымъпроблескомъ того умственнаго двпжепія, которое породило Лютера, а потомъ, разгораясь съ каждымъ десятилѣтіемъ сильнѣе и сильнѣе, проникло во всѣ сферы науки и жизни. Нетрубадуры выдумали ту мысль, которая составляетъ основу ихъ поэзіи, но они прокричали, прозвонили эту мысль на всѣхъ перекресткахъ, а это —важная услуга. Началось же это веселое пробужденіе средневѣкового человѣчества въ южной Франціи, потому что она лежитъ рядомъ съ Испаніей и потому что прелести поганаго басурманства оказались ужъ черезчуръ соблазнительными. Веселый и легкомысленный тонъ пѣсенъ трубадуровъ не
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4