наблюдать, как неснособные помещичьж хозяйства столбовых дворяі в «суматохе» переходят в руки новой торгово-промышленной буржуазии. Тут же^ сельская интеллигенция: учдтель, врач, поп. Чистеішей воды писатель-народник мот из этого изобнлия объектов концентрировать свое вниманже, по-преимуществу, или на одной стороне процесса, или на нескольких вопросах. Мог он брать и весь ироцесс в целом. Вот почему4 вполне резонно не отгораживавшийся от народнжчества Засоджмский, со спокойной совестыо поучал молодого Эртеля : «Пишжте жиз , ,народного быта' ' ииз , ,барского " , изкакого вздумаете». іа Вот почему не прав был Эртель, когда в доказателъство отсутшвия в ием шродничества, он ссылается на то, что в его рассказах мужика постепенпо заменяют типы других социальных групп: в «Идиллии» —духовенство 13, в других рассказах —«такие сложные продукты, как с ног до голоѣы пропитанный культурои камерюнкер, затем романтик-революционер и, наконец, девушка из дворянской семьи», —вообще, как настоічиво подчеркивает Эртель, «интеллигенция», мало-по-малу пачинает преобладать в моих рассказах». и Народники «чистейжей воды», каковыми были в конце 70-х и 80-х годов Гл. Успенский и Златовратский, тоже ведь изображали не только «мужика». Они касались и таких тем, какнашествие капиіала в деревню, изображали они ж положение интеллигеиции,и даже «кающихся дворяп» («Овца без стада» Успеиского). Верно, что. основпая установка этого вреМени быда выработка народнической теории, обоснование «устоев». Этого мы в «Записках степняка» не пайдем. Однако Эртеля с писателями-народниками сближает. на первых порах не только тематика, а нечто болыпее. В пределах напечатанных рассказов в «Записках степйяка», мы имеем целый ряд ярко выраженных народнических мыслей. В рассказе «Под шум выоги» автор начжнает с описания своего тяжелого настроения. «Тоска одолевала меня...такая тоска, от которой бежать хочется куда глаза глядят, или разбить голову об стену». 8а окнами степного домика пбднимается вьюга, она успливает тоску, и Батурин-Эртель решает ехать за тридцать верст к соседу Панкратову. «Под шум вьюги» блуждает он по снежной равнине. Попадает в избу крестьянипа Григория —в бедную крестьянскую избу. Рев теленка, нривязанного к печке, «хриплое тяжелое дыхание» ребенка в колыбели, беспомощность и тоскливая иокорность па некрасивом испитом лице бабы, освещенном тусклым светом светца —вот что увидел в избе приезжий. А далыпе —исйуг бабы, что муж ее согласился в эту выогу провожать барина дальше. Гнетущее впечатление производила обстановка на приезжего. «В тягучем плаче (ребенка), изредка прерываемом таким же тихим, тихим, беспомощным... так и чудилась за сердце хватающая жалоба, —жалоба на долю, на судьбу, на ту неумолимую судьбу, что бросила в гниль, тесноту и голую Оеспощадную бедность чжстое, ни в чем пеповинное создапие». Сквозь вихри вьюги —с помощью Григория —Ватурин пробирается дальше —к однодворцу Андреяпу Оеменовичу Панкратову. Время проводится в беседе. Она вертится, конечно, вокруг крестьянских вопросов. Андреян Семенович развивает мысли, что «народ дюже ? В, В Буш 87
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4