учителя занимались уяснением предмета и чтением таких писателей (Гоголя, Гончарова, Пушкина), которых нам было трудно достать из библиотеки. Словом, учителя стали развивать в нас любознательность и охоту к изучению предметов. Ректором семинарии в 1858 году был архимандрит Леонтий, впоследствии митрополит Московский. Припоминаю, что о. Леонтий на экзамене по словесности рекомендовал нам чтение сочинений Белинского, в целях развития критического взгляда и художественного вкуса. Богословы были в восторге от лекций о. Леонтия по богословию. К сожалению, он не долго оставался ректором Владимирской семинарии, - его перевели в Петербургскую. Учителем словесности во 2-м отделении был Протасов, петербургский уроженец, молодой академик, превосходно читавший бессмертного Гоголя. В течение года Протасов перечитал нам все сочинения Гоголя и мы уразумели, что такое словесность. Протасов скоро уехал в столицу и курс словесности закончил М. Г. Никольский. Этот развивал учеников сочинениями домашними и классными. Стилистика была на первом плане. Темы давались широкие. Излагали, наприм., содержание прочитанного; делали описания природы родины; перелагали в стихотворную форму церковные песни. Вообще учились с охотой и увлечением, сознавая полезность труда. Всё свободное время и дома, и в классе посвящалось чтению. Читали всякие книги, какие попадались под руку. Но светская литература - романы, статьи исторические, журнальная критика больше привлекали внимания и читались охотнее. Я имел возможность добывать журнал «Современник». Книжки этого лучшего тогдашнего журнала давались мне на короткий срок, так что приходилось просиживать ночи - за чтением. Статьи «Современника» конца 50-х и начала 60-х годов производили на молодые натуры, жаждущие знания, чрезвычайно сильные впечатления. Я впоследствии узнал, что главной силой, так сказать - столпами редакции «Современника» были Чернышевский и Добролюбов. На акт освобождения крестьян от крепостной зависимости я смотрел с точки зрения развития идеи свободы и величайшего благодеяния, оказанного человечеству. Я был в то время в философском классе и много читал с избранным кружком товарищей. Мы занимались логикой и психологией не по учебникам - тощим рукописным тетрадям старых курсов, - нет, мы читали философию Гегеля, и одного из товарищей - Капацинского - окрестили именем Декарта за то, что он был истолкователем мыслей и идей великих учёных. В философском же классе нам удалось ознакомиться с «Историей цивилизации» Бокля и знаменитым сочинением Дарвина. Весь этот учёный материал переваривали сообща, обмениваясь мыслями во время продолжительных прогулок по семинарскому двору в большие перемены между уроками. Чтение философских книг и сочинений писателей 40-х годов воспитывало из нас идеалистов самой чистой воды. Религиозно-нравственное направление, присущее преподаваемым в семинариях специальным предметам - церковной истории, священному писанию, нравственному и догматическому богословиям - только усиливало идеалистическое направление. Учителем философии у нас в 3 отделении был О. Т. Сердцев, чрезвычайно желчный господин. Если он пришёл в класс в этом настроении, то весь урок кусал и рвал свои бакенбарды. В это время трудно было угодить ему ответом. От злости Сердцев иногда убегал из класса. Его считали энергичным и дельным учителем; он выпускал солидных и знающих философов, развивая в нас любовь к самостоятельной работе по логике и психологии. Уроки разъяснял с вопросами и беседами с учениками. В философском же классе любимым учителем был Спасский, который прекрасно читал нам, чисто по-университетски, русскую историю. При этом не могу не вспомнить о нашем милом товарище И. С. Покровском, чрезвычайно талантливом комике и имитаторе. Не было учителя, которого бы не копировал Покровский. Он чрезвычайно быстро ловил манеры, походку, дикцию учителей; имел очень подвижную физиономию. Особенно хорошо удавалась Покровскому имитация профессора Спасского, выступая в роли лектора. Учителя знали, что Покровский прекрасно копирует их, и отдавали должное его таланту. Были случаи, что учителя входили в класс во время имитации Покровского и неудержимого хохота всего класса. Тогда Покровский, немного сконфуженный, быстро уходил со сцены и садился за парту. Жаль, что такой талантливый человек, как И. С. Покровский, не избрал себе артистической карьеры. Ректор Алексей не дал Покровскому доучиться во Владимирской семинарии, так что он должен был перейти на последнем курсе в Нижегородскую. Кстати о ректоре. О. Алексей преследовал: курение табаку, прогулки по городу и вообще всякие малейшие отступления от устава и порядка семинарской жизни. Мы знали, что о поведении семинаристов, особенно высшего класса, о. Алексей ведёт «книгу живота», т.е. записывает наши провинности. В классах он вечно кричал, бранился, топал ногами, стучал палкой и казался грозой и строгим начальником. Но мы скоро заметили, что в ректоре всё это было напускное - не своё. На самом деле он был добрый человек, который любил только рисоваться и путать. Достаточно было свободного и остроумного ответа со стороны провинившегося ученика, и наш о. ректор улыбался, изменяя тон и манеру резкого обхождения. В «книге живота» против моей фамилии у ректора была отметка: «театрал» за то, что я участвовал в домашнем спектакле, секретно устроенном семинаристами,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4