квартирующими за Лыбедью. Правда, я любил похаживать и в городской театр, о чём до о. ректора тоже доходили слухи. Но это величайшее нарушение правил и семинарских порядков, при окончании курса, не имело никакого влияния на успехи и поведение. О. ректор в это время все наши шалости забывал и становился на верную точку зрения оценки трудов и развития каждого. В тесном кружке товарищей мы от души всегда смеялись над двойственностью характера о. ректора, над неожиданными переходами от строгости к шуткам и балагурству с теми же учениками, которых за несколько минут перед тем, казалось, готов был проглотить и уничтожить. На физиономии о. ректора выражалось удовольствие, если он строгим замечанием или постукиванием палки приводил воспитанника в смущение и страх. Опытные, изучившие характер о. Алексея воспитанники остроумным ответом или возражением быстро изменяли его суровое настроение и он с улыбкой уходил из класса, отделываясь какой-либо шуткой. «В семье не без урода». Между хорошими учителями были и совершенно незнакомые с предметом преподавания. В словесности таким мы считали преподавателя древней истории Соловьёва. Не зная своего предмета и не умея что-нибудь рассказать и сообщить по истории, Соловьёв каждый класс беседовал с нами о том, что жизнь есть горение. За это мы прозвали его «гаре- нием», и постоянно вышучивали этого учителя, а историей занимались постольку, поскольку это было нужно для экзаменов. В числе предметов семинарского курса в наше время изучались предметы естественно- исторического характера, как то: алгебра с геометрией, физика, зоология, минералогия, ботаника, сельское хозяйство, история и, наконец, медицина. Большинство семинаристов считали эти предметы побочными и мало занимались ими. Учителям этих предметов приходилось иметь дело с небольшим кружком любителей естественно-исторических знаний. До сих пор я храню в душе глубокую благодарность наставникам, воспитавшим во мне любовь к знаниям географии, истории, физики. Впоследствии были некоторые предметы естественно- исторические исключены из семинарского курса - и напрасно, так как духовному лицу в среде народа нельзя обойтись без знаний естественно- исторических - житейских и полезных. Курс общего образования в семинариях нашего времени был шире настоящего. При основательном знании классических языков - латинского и греческого, а для желающих и новых языков - французского и немецкого, и при усвоении познаний по наукам: медицине, физике, зоологии, минералогии и сельскому хозяйству, - студенты семинарии были отлично подготовлены к слушанию лекций в высших учебных заведениях, куда охотно принимали их. Студенты нашего курса (1864 года) на половину вышли из духовного ведомства, так как целыми годами пришлось бы ждать места священника. А у некоторых, надо правду сказать, и призвания не было. По старому обычаю студенты, окончившие курс, собирались кружками и устраивали прощанье. На складчину покупали четверть водки с колбасой и хлебом для закуски и выходили за город. В поле или на берегу Клязьмы распивали водку. В этой студенческой компании непьющих не было, и кто позволил себе отказываться, того упаивали силой. В город являлись трезвыми, хорошо проспавшись. С 1864 г. я прожил 35 лет и мне удалось встретиться только с одним товарищем. Поэтому обычай прощанья студентов имеет глубокий смысл. Мы рассеялись по обширной русской земле и придётся ли встретиться - Бог знает. Окончивши курс семинарии, радостный и довольный, я пришёл домой на каникулы отдохнуть после выпускных тяжёлых экзаменов. Заговорил было с отцом о намерении продолжать образование в университете, но отец положительно отказал в денежной помощи, причём за первым обедом, отрезав мне кусок чёрного хлеба, добавил: «ты теперь отрезанный ломоть; иди дорогой, какая тебе судьбой указана». У отца оставались на руках младший брат и две сестры. Не имея родных, которые дали бы возможность и средства мне учиться в университете, я, опасаясь голодной смерти в столице, не решился изображать из себя Ломоносова, помирившись с мыслию, что «против рожна прати не подобает» и вспомнив пословицу: «охота смертная, да участь горькая». 1-го сентября 1864 года отец отправил меня с братом во Владимир подыскать местечко, т.е. кусок хлеба, но денег гроша мне не дал. Я рассчитывал пожить во Владимире с недельку у сестры, пока не пристрою себя куда-нибудь. Не помню, кто указал мне на вакансию учителя в народной школе села Холуя, Вязниковского уезда, с окладом 120 руб. в год. По тогдашним порядкам архиерей назначал на учительские места и я, получив от него благословение, поехал в Холуй. Занялся я школой серьёзно и с энергией: учил по введённой звуковой методе Золотова, так что дети в одну зиму выучились и читать, и писать. В феврале 1865 года, по вызову военного министра, я изъявил желание поступить на службу по военно-судному ведомству и летом 1865 года уехал в Москву. Но бедность семинариста и здесь преследовала на первых порах. В Москву с товарищем Доброхотовым мы явились никого не зная - с 25 коп.; остановились у дальнего родственника Д-ва в монастыре, где несколько дней кормили и поили бедных студентов. Скоро затем денежные дела поправились и мы весело зажили в столице в кругу товарищей - студентов Московского университета, готовясь на службу при окружном штабе.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4