садом при нём. Бурсакам товарищи завидовали, так как их прилично одевали и сравнительно сытно кормили; в скоромные дни давали мяса. Бурса была сборищем певцов и самоучек музыкантов- семинаристов. Пение и музыка бурсаков в летние вечера далеко разносились по Залыбедской стороне. Об ухарстве бурсаков, о котором рассказывает Помяловский, я во время школьного учения в 50-х годах не слыхал. Бурсаки, как лучшие воспитанники по успехам и поведению, дорожили казённым содержанием и вели себя хорошо. Изгнание из бурсы обрекало на лишение возможности учиться - и одно это сдерживало бурсаков от шалостей и ухарства. В начале шестидесятых годов для бурсы было устроено на семинарском дворе громадное каменное здание с квартирой ректора и инспектора. Бурсаки очутились под личным постоянным надзором начальства. Ректор архимандрит Алексей покоя не давал бурсакам - моим товарищам, - следил за каждым их шагом. Совершенно в иных условиях находились школьники-семинаристы, живущие на квартирах. Много нужды и горя пришлось перенести нам. Квартиросодержателями были мещане и бедные вдовы-чиновницы, которые, получая с нас рубля по полтора-два в месяц, сами кормились этим. В двух небольших комнатах нас жило человек пять. Старшие спали на кроватях или нарах, а школьники на полу, где попало. Летом уходили спать на сеновалы, в бани, так что в это время особенной тесноты не чувствовалось. Зато зимой в маленьких комнатах мы набиты были как сельди в бочке. Воздух в квартирах был душный, спёртый, особенно дождливой осенью, когда приходилось сушить в комнатах одежду и обувь. Дышать таким воздухом в течение 18 часов в день было чрезвычайно тяжело, и потому старались под разными предлогами уйти на улицу, чтобы освежиться и дать лёгким подышать свободно. Квартирные хозяйки давали за выговоренную цену самый скудный приварок: похлёбку и щи, которые в семинарии слыли под названием «купоросных», потому что готовились из зелёных, верхних листьев капусты. В скоромные дни эти неизменные щи приправлялись сметанкой. Мясо во щах было праздничным блюдом и покупалось на наши деньги. Как надоедала однообразная пища (щи и каша) и представить трудно - скуднее, суровее семинарского содержания ничего не могло быть. У крестьян пища была далеко лучше, так как у них вдоволь масла, молока, овощей огородных и полевых (репа), домашней птицы и скота. Семинаристу всё это надо было купить, а денег давалось так мало (по рублю - по два в месяц), что едва хватало на хлеб и кашу. А кто привозил хлеб и кашу из дома, тому совсем не давали денег. Некоторые семинаристы высших классов и состоятельных родителей зимой лакомились сбитнем с свежими калачами. Это удовольствие было доступно не многим, именно тем, кто имел урок или пел в церковном хоре и таким образом зарабатывал рубля два-три в месяц. К таким богачам-семинаристам сбитенщики относились доверчиво: поили их месяца по два в долг. Мне с братом можно было позволять такую роскошь, как сбитень (варёный мёд), - так как мы привозили из дома после Святок и после Пасхи по кошелю серебра наславленных денег, которыми и рассчитывались с благодетелем- сбитенщиком. Но раз был такой курьёзный случай. Великим постом кормил нас гречневиками молодой парень от хозяина. Деньги надо было по уговору платить после Пасхи. Случилось так, что наш благодетель почему-то с неделю не являлся. Между тем привезённые деньги старшие прожили, кутнувши разок-другой. Наконец гречушник приходит и настоятельно требует уплаты долга. Денег нет и раньше месяца нельзя было достать их. Попросили парня обождать; он согласился. Но когда не исполнили этого обещания, парень категорически заявил, что больше ждать не может и что хозяин харчевни деньги вычел у него из жалованья. Тогда старшие прибегли к такой комбинации: упросили парня учинить продажу старых латинских лексиконов Кронеберга, и вырученными за них деньгами пополнить хотя часть долга. Парень сложил лексиконы на тележку и повёз их на толкучий рынок, где сбывали всякое старьё. Но в то же время старшие послали нас на базар следить: найдутся ли покупатели лексиконов. Покупателей не нашлось и гречушник заявил старшим, что пойдёт жаловаться начальству. Старшие струсили, раздобылись деньгами и расплатились за гречневики. Особенную нужду и крайнюю бедность терпели мы недели за две до летних каникул. У многих не было куска хлеба и жили на одних купоросных щах или постной картофельной похлёбке, постоянно впроголодь. Под влиянием этой нужды старшие, ночью, ходили на чужие огороды за огурцами или в сады за вишнями. А мы, школьники, бегали в то же время за Клязьму на болото собирать гонобобель, возвращаясь оттуда с головной болью от опьянения ягодным кустарником. Затем старшие выходили рано утром на р. Клязьму травить кукельваном язей, которых ловили потом руками. У рыбы не ели только голову, считая её отравленной. Старшие почти все курили дешёвый табак Жукова из трубки, которую, кстати сказать, набивали и закуривали мы, школьники. Если не было кредита в ближайшей бакалейной лавочке, то старшие лишались последнего удовольствия. У них, полуголодных, появлялось в это время мрачное настроение духа. В эти минуты Огурцы в начале июля продавались во Владимире по 5 коп. мера. Значит, мы были так бедны, что 5 коп. не могли достать на меру огурцов.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4