с чрезвычайною бережливостью и аккуратностью чуть ли не тридцать лет, надевая её раза три в год, - повёл меня к ректору духовного училища - протоиерею Надеждину, который жил за Золотыми воротами. Мы пришли туда рано, так что надо было с полчаса обождать. Меня настроили держать себя и отвечать на вопросы смелее. Отец ректор, заставив почитать по-славянски и по-русски и задав мне два-три вопроса из священной истории, сказал отцу, что я принят. Возвращаясь от о. ректора на квартиру, в хорошем расположении духа, по главной улице Владимира, я с ребяческим любопытством осматривал выдающиеся здания: гостиного двора, дворянского собрания с пансионом, присутственных мест, золотоглавого собора, губернаторского дома, архиерейского монастыря и друг[ие]. Всё было для меня ново и поражало величием. Что на Владимире лежала печать глубокой старины - я тогда не сознавал. Отец называл здания и объяснял назначение их. По пути он завёл меня на семинарский двор, где помещались: семинария, духовное училище и Богородицкая семинарская церковь - одна из древнейших церквей Владимира. С валу, около церкви, отец показал мне на расположенное под горой старое деревянное казарменное здание*, в котором помещались три класса училища: 1, 2 и 4. У четвёртого класса толпилась кучка рослых учеников в длинных синих, китайчатых халатах. Занятий ещё не было. По семинарскому двору робко и боязливо ходили переведённые из уездных духовных училищ в словесность (1 класс семинарии), осматривая большое каменное здание семинарии. Семинаристы словесности одеты были в сюртучках или пальто суконных и других материй, брюках и сапогах с высокими голенищами. Опойковые сапоги с калошами в словесности носили только дети состоятельных родителей - городских священников. * * * Дня два спустя после общего молебна в семинарской церкви, старший брат свёл меня в училище. Первый класс училища представлял довольно большую комнату, заполненную столами и скамейками с обеих сторон, так что половина учеников сидела спинами к учителям. Столы, плоские, неширокие, точно такие же, как в казармах у солдат на кухнях, все были изрезаны и залиты чернилами. Старые рамы, с зеленоватыми маленькими стёклами, зимой почти не давали света. Класс зимой был наполнен не воздухом, а тёплым паром. В I классе Состоя на службе по крестьянским учреждениям в 1870 гг., мне приходилось видеть много земских сельских школ в заводах на Урале. Каменные, часто двухэтажные здания этих школ казались дворцами сравнительно с нашим бедным полуразвалив- шимся духовным училищем. не было параллельного отделения**. В одной комнате нас помещалось до 100 человек. Зимой в классе сидели в тулупчиках и так тесно, что при каждом обороте или движении приходилось нечаянно толкать или задевать товарища-соседа. Из-за этих толчков возникало много ссор и неприятностей во время чистописания. От многолюдства и высокой температуры в классе мальчики постоянно находились в испарине, и от того часто простуживались, выбегая во время перемен шалить на улицу. В классной комнате не полагалось даже ведра с водой для питья. Жажду утоляли, как птицы, снегом, - от чего половина из нас кашляла. Воспитанию давали спартанское направление. Когда пришёл в первый раз учитель (фамилию забыл), мужчина лет тридцати пяти, чисто выбритый и прилично одетый в шинельке, то мы превратились в слух и внимание. Первый урок состоял из общего чтения, т.е. всем классом, 1-го псалма «Блажен муж». Все старались читать громко и выделяться, чтобы обратить внимание учителя, шагавшего взад и вперёд в небольшом пространстве от двери до парт. Я слыхал гвалт в еврейских школах, выкрикивание при чтении Корана в татарских медресе, но такого крика и гама во время общего чтения, какой был у нас в I классе, и представить трудно: читали с завываниями и переливами детских голосов. Полагаю, учитель имел очень крепкие нервы, так как он выдерживал этот отчаянный крик больше часу. Затем переходили к чтению по- русски и чистописанию. Учили греческую и латинскую азбуку; по арифметике выписывали цифры и проходили первые действия. В день занимались два раза: до обеда с 8-ми до 12-ти часов и после обеда с 2-х до 4-х. На каждый урок из того или другого предмета полагалось два часа. Послеобеденные часы были посвящены церковному пению по обиходу. С пением проделывалось то же, что и с чтением славянского языка, т.е. учили или повторяли урок нотной азбуки все вместе. Начинали в такт: ут-ре-ми-фа, ре-ми-фа-соль, ми-фа-соль-ля, фа-соль-ля и т.д. Разница между общим чтением по-славянски и пением заключалась в том, что во время пения слышалось больше диссонансов и усиливался крик. Летом, когда были открыты окна, пение разносилось далеко за пределы класса. Нотную азбуку заучивали механически и к пению по обиходу не могли её приложить. У меня был альтовый голос; я хорошо пел по наслышке и духовные, и светские песни, не зная ноты. По пению я всегда получал плохую отметку - и ноты церковной усвоить не мог. Учитель в развитии детей 1-го класса принимал самое слабое участие. Приказывал петь, читать, писать, исправно задавая на дом уроки к следующему дню - и только. Этой системы ученья держались все ” Параллельные отделения открывались с III класса.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4