Я, слава Богу, в год одолел премудрость чтения по-славянски, а на другой стал читать, хотя и не бойко, по-русски. Русская грамота давалась легче, - славянская помогала. К 8 годам я читал по-русски, знал несколько событий из священной истории Ветхого завета и писал с прописи по линейкам. За чистописанием следили очень строго, особенно в начале учения, с целью выработать красивый, правильный почерк. За всякую небрежность в выписывании букв полагалось наказание: розгами, линейками, драньём за уши, рваньём за волосы и подзатыльниками. Без этих традиционных атрибутов обучение грамоте и письму считалось немыслимым - невозможным. Поучить, да не побить - значило не выполнить учительской задачи. Два года обучения грамоте и подготовления к поступлению в семинарию прошли незаметно. Пошалить, побегать, порезвиться выпускали ненадолго: зимой покататься на санках, а весной - поиграть в бабки. Впрочем, за игру в бабки преследовали, так как после долгой игры получался дрожащий почерк и страдало чистописание. Писать учился я гусиными перьями. <...>. 1-го сентября 1850 года, 8-ми лет, повезли меня в духовное училище. Не имея понятия о школьной жизни, но чувствуя и слыша от старших братьев, что эта жизнь далеко хуже и суровее домашней, я, приблизительно за неделю до отъезда, стал скучать, потеряв детское весёлое настроение. Вэто время матушка и сёстры готовили для меня бельё и постельные принадлежности: три-четыре холщёвых пёстрых пары белья, перовую подушку с ситцевой наволочкой, одеяло и войлок. К отъезду мне сшили пёстрый халатик и купили новые сапоги и картуз. Со сборами было немало возни, так как на месяц и больше везли из села в город свою провизию: масло, муку, картофель, морковь; нагружался большой мешок сдобными лепёшками; укладывались корзины с яблоками и яйцами. Сёстры готовили мешочки свежих орехов, о вкусе и достоинствах которых я не могу забыть до сих пор. 31 августа отслужили установленный пред началом учения молебен. Всё было готово к отъезду. 1-го сентября, рано утром, отец разбудил меня и старшего брата М. И. На столе уже кипел самовар. Матушка с сёстрами суетились около печки и стола, чтобы вкусно и сытно в последний раз накормить отъезжающих. Отец сам ехал в губернию, чтобы сдать меня в школу. Тут я почувствовал - как тяжело надолго расставаться с родным гнездом, в котором жилось, хоть не богато, но уютно и относительно свободно. Тихий плач продолжался около часу во время завтрака и пока укладывали провизию на воз. На улице моросил мелкий ненастный дождь. Когда, по русскому обычаю помолившись, стали прощаться, то все заплакали: и отец, и мать, и сёстры. Эти прощальные слёзы много говорили: я понял их впоследствии. Тогда я плакал потому, что жаль было расставаться с семьёй и сельской жизнью. Бывало, не успеешь утром глаз протереть, а на столе ждёт просовая на молоке каша, или кисель гороховый, овсяный, крупяной. Летом на завтрак матушка готовила творожные оладьи или ватрушки сочные, на сметане, так как масла и сметаны в деревне было вдоволь. После я расскажу, как содержали нас в семинарии квартирные хозяйки, тогда будут понятны слёзы отца с матерью, провожавших маленького худенького 8-летнего мальчика, - как я был, - учиться в семинарию. Выезжая из села, с грустью посмотрел я на господские пруды, на дорожку, по которой ходили за грибами в лес. Когда от села отъехали вёрст 10, от ненастного дождя меня и брата укрыли большой кожей, которой извозчики закрывают товар, чтобы не подмочить его. Дорога становилась грязной, тащились 40 вёрст до Владимира шагом. На пути, в селе Ставрове, отъехавши 15 вёрст, остановили кормить лошадей. На постоялом дворе напоили нас чаем и накормили щами с свежей бараниной; таких щей я и теперь поел бы с удовольствием. Старшие половину дороги шли пешком, чтобы лошадей облегчить, так как осенью, в ненастную погоду, в колеях бывает грязь по ступицу. Я чрезвычайно интересовался Владимиром и мне хотелось скорее увидать его хоть издали, но мы въехали в город в сумерки, сделав 40 вёрст в 12 часов. Чтобы попасть на квартиру, надо было проехать весь город - от Ямской улицы до Сергиевской церкви и до спуска к жандармским казармам. По Владимиру ехали вечером. Высокие каменные здания и старинные церкви, тускло освещённые фонарями, казались грандиознее. На каждом шагу испытывались впечатления новой невиданной жизни и обстановки, особенно в центре города, начиная от Золотых ворот до Архиерейского монастыря. Знаменитый Успенский собор и присутственные места чуть вырисовывались в тумане осеннего вечера. Нападал какой-то страх, и чувствовалось, что город поглотит меня - маленького беззащитного человечка. Старшая сестра, у которой мы остановились на первое время, хорошо накормила нас, и я заснул мёртвым сном после утомительной неприятной дороги в ненастную погоду. В 8 часов на другой день, отец, принарядившись в суконную тёмно-синюю рясу, которую он носил
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4