слова. Но бывали дни, когда он расхаживал по комнате взад и вперед и говорил, говорил со злостью и остроумием о том, как «Керенский5и сенаторы тоже» пытались запутать его. Мне нравилось сидеть и слушать, восхищаясь его ярким, проницательным умом, внезапной игрой его живой и острой, как меч, мысли. Соколов часто делился со мной новой, едва мелькнувшей, робкой мыслью, когда она начинала обретать отчётливость в лабиринте лжи и неуверенности. Сталкиваясь с новой мыслью, с осторожным подозрением, он предварительно выражал её, часто только частично, предоставляя мне разорвать завесу скрытого намёка, догадаться, что у него на уме, и облечь это в словесное высказывание: «Исходя из Ваших слов, Павел Петрович, - говорил он, - я проверяю свои собственные выводы». Однажды Соколов пришёл ко мне в печальном настроении и долго сидел, скрючившись в кресле, молча куря. Я продолжал работать. Наконец, он произнес: «Павел Петрович, что Вы декламировали тогда в поезде, в Сибири? «...Рыцари храбрые пали во прах...»? В первый момент я не мог понять, что он имеет в виду. Затем вспомнил и прочел... «Замечательно, - сказал он, - я сделаю эту строфу эпиграфом к своей книге о Колчаке - упокой, Господи, его душу... Я должен начать эту книгу сразу же по завершению теперешней работы. Это мой долг перед памятью Адмирала...» В то время я и не думал, что та же самая строфа станет эпиграфом к моей собственной книге, посвящённой памяти Соколова. Я никогда не предполагал... но всё же я смог это сделать... Он сам чувствовал, что остаётся мало времени: слишком много огня было в его сердце и нервах - так долго не могло продолжаться. У меня есть его последнее письмо, написанное незадолго до смерти: «Старая машина разладилась... Я должен закончить работу... Почему Вы так далеко от меня, старый друг? Я одинок, конец близок... Я чувствую —мы никогда больше не увидимся... Посылаю Вам издалека моё прощальное объятие...» 28
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4