добрёл в темноте до большой бревенчатой избы, стоящей довольно далеко от других. Хозяин не пожелал разговаривать в окно и велел войти, это было рискованно, но я со вчерашнего вечера ничего не ел и ослаб. Я вошёл. Старик-хозяин внимательно расспрашивал меня: - Кто ты? Из каких? В Бога веришь? Я поднял голову при этом неожиданном и хорошем вопросе и увидал освещенный лампадой киот и царские портреты. Нервы не выдержали, я расплакался. Я скоро овладел собой, но хозяин всё понял: он взял меня за руку, вышел со мной на двор и отвёл в тёмную, далеко в поле стоящую ригу, потом ушёл и через десять минуть вернулся с котелком горячих щей с мясом, чашкой самодельной водки и ломтём хлеба, а также четвертью фунта табаку, - это было удивительно роскошное пиршество. Выпив водки и досыта наевшись горячих щей, я не успел закурить и незаметно уснул, как убитый. Через несколько часов пришёл хозяин, разбудил меня и сказал: - Ваше высокоблагородие, вставайте, уходить пора!.. У меня того... Сын ночует, коммунист ... Я поднялся: - Почему вы думаете, что я офицер? - спросил я. - Потому, что я - старый солдат. Я крепко обнял и поцеловал его. Он дал мне на дорогу хлеба, и я пошёл, пробираясь к лесу. Утром, это был пятый день моего путешествия, я пришёл в Вятку. Выбрав на путях пустой вагон, я залез в него поспать, но скоро уборщик вагонов прогнал меня. -Нечего, товарищ, прохлаждаться! Слово «товарищ» он произнес так иронически, что ясно было, что он «контрреволюционер». За это я простил ему мой прерванный сон. Я отправился в город отыскивать своих, но тотчас же понял, что-то случилось без меня и что надо немедленно скрываться. Я вмешался в толпу, берущую штурмом готовящийся к отходу поезд и втиснулся с ней в вагон. От Буя пересел я в поезд, идущий на Ярославль - Москву. Но тут мне стало плохо: перенесенные волнения, голод и воспаление 285
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4