Иван Петрович вынул старый рыжий кожаный портсигар, вытащил из него тонкую папиросу и перебросил портсигар мне. Я подлёг ближе. Мы закурили, и следователь начал: - Видишь, там за поворотом - направо, на том берегу - стояла мельница. Было это лет двадцать назад. Там, дальше, был господский дом. Его тоже нет - продали купцу на слом. Хотя и тогда помещики туда только наезжали, а жила в нём старая и злая дева - экономка. Я и тогда часто охотился в этих местах. По службе бывать здесь не приходилось. Край тихий, никто не убивал, не крал. О разбойниках давно не вспоминали... И вот этот тихий край взволновался: в старой пустой мельнице над Клязьмой появилось... привидение! Его видели несколько человек рыбаков, возвращаясь ночью с проверки расставленных в затонах «морд», видел монах, собирающий на Флорищеву Пустынь, видели и другие... Сначала заметили, что в двух окошках пустой мельницы стал появляться огонь. Подумали было, что бродяги ночуют - да где их взятъ?.. - бродяг давно не видали... Огонь зажигался всё чаще. Потом в окнах на ветхой галерейке заметили белую фигуру... Потом стали говорить, что слышны крики и бычий рёв... Вся округа всполошилась... Огни на мельнице видны были и с берега, из деревни. Дошло до урядника. Тот выпил у старосты для храбрости, и поехал в полночь с понятыми в лодке на ту сторону. Огни всё ближе, понятые гребут всё тише. Видны освещённые окна... Подъехали ещё ближе. В окне мелькнула тень. На галерейку вылез громадный белый призрак и заорал басом... Урядник плюнул и велел грести обратно. Вернулась лодка много быстрее, чем ушла... - Однако уж темно... Пойдём домой. Свертывай удочки... - Иван Петрович, доскажите!.. - Интересно? Дома доскажу. Много ещё... Небось, Матрёна с ужином заждалась... Сердиться будет. Матрёна была старая и грозная женщина, во время наездов Ивана Петровича в деревню приходившая стряпать и убирать школу, которую тот нанимал на лето. Когда-то она была кухаркой у богатых купцов и умела хорошо готовить. Она же собирала и солила для Ивана Петровича белые грибы, настаивала водку и, вообще, вела его немудреное хозяйство. Высоко ценя свою роль у плиты, она не допускала невнимательного отношения к своим произведениям. Меня Матрёна любила за то, что я ел за четверых и похваливал. Это ей нравилось, и тогда она соглашалась выпить рюмочку настойки и, успокоенная, уходила к себе домой спать. Мы пришли в деревню уже по темноте. Самовар кипел. Кипела и Матрёна. Ужин был вкусный, особенно после дня на воздухе, да ещё в 16 лет!.. Пара рюмок «тетеревятника» под неизменный рыжик и малосольный огурец. Жирные караси в сметане на скворчащей сковородке, крупеник и тарелка холодной простокваши с молодым картофелем - привели нас обоих в 328
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4