Грустно читаю сейчас тетрадь. Снова передо мной она, мелко исписанная чернильным карандашем: «...Аксай, Хомутовская, Кагальник... Аул Шенский...» И потом: «... как тяжело сегодня на душе... всё вспоминается дом, семья и ты, моя Леночка. Хочется поболтать с тобой, сказать тебе, о чём думается. Не забытъ мне тот день и ворота проклятой лечебницы, где умер мой отец и где я потерял тебя, моя Леночка! Помнишь наш разговор, когда мы выходили оттуда? Ты была бледная и утомленна, видела, что со мною что-то происходит, хотела поговоритъ, думала, что я пойду проводитъ тебя домой, но я резко сказал тебе: «Нам не по пути... », и добавил: «... и давно уже... ». Потом я уехал. Больше тебя и не видал. Скоро я получил от тебя короткое письмо: «Будь счастлив... » и не помню даже, ответил ли тебе? —Кажется, нет... Что дал бы я теперь, чтобы вернутъ эти слова, чтобы можно было не говоритъ их!... Скоро я собрался бежать на Дон, к Корнилову, и ехал в деревню, проститься со своими. Я условился с вашей Олечкой, что она поедет со мной к нам в Мураково, а я потом заеду к тебе в Т. Я загадал, что, коли она не поедет, то не судьба, значит. Олечка поняла всё (ведь она такая чуткая) и согласилась. Всё было готово. Я должен был заехать за ней из Москвы на дачу, но... опоздал на поезд. На другой день узнал, что наша организация открыта, что меня ищут и бежал домой вМураково. Но и тут я не хотел сдаваться: я дал телеграмму Олечке, что жду её к нам. Не знаю, получила ли она телеграмму, бытъ может и приехала, но не застала уже меня в Муракове, так как и оттуда я должен был бежать через два-три дня на Дон. Стало бытъ не судьба, Леночка! Леночка, милая, понимаешь ли ты меня? Слушай: был проклятый 17-ый год. На мою ещё не окрепшую после контузии голову (ты помнишь, в каком виде вернулся я с фронта?) обрушилась такая масса ощущений: отречение Государя, измена генералов, проигрыш войны (нам, офицерам, там на фронте очевидный), разочарование в солдатах, которых (ты знаешь это) я любил, оскорбление, нанесенное мне этими солдатами, выбросившими меня из полка - тогда я ещё не понимал, что это было почетно —озлобление против общества, так поносившего Царскую Семью и радовавшегося позору революции, не понимавшего приближающейся бездны... И вот, когда я приезжал домой, я видел, что и ты, Леночка, немного ослеплена событиями, неправильно понимаешь смысл их! Ты, всегда такая чуткая!... Помнишь тот разговор в жёлтой гостиной Дворянского Собрания? Нас было трое: ты, сестра Вера и я. После какой-то моей страстной и искренно-злобной филиппики против интеллигентов, Вера сказала: 291
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4