Журнал «Двуглавый орел», Берлин, 1921г. ВыпускХ І 1 (14) июля. стр. 35-38. III Ранняя весна 1918 года. Ледяной поход с Корниловым. Привольная Кубанская степь. За холмами гаснет заря. После короткого боя, где армия разорвала вновь охватившее её кольцо красных, и утомительного дневного перехода втягиваемся в станицу. С трудом поднимая ноги в сапогах, облепленных тяжёлыми пластами оттаявшего степного чернозёма, подхожу с командой к отведённой нам хате. Неласково встречает старуха казачка. Входим. С наслаждением стаскиваем сапоги с усталых ног, моемся, чистимся. Кто-то хлопочет около самовара: есть у хозяйки нечего - попьём чаю. Хата светлая с широкими скамьями у стен, ковром над кроватью, старым казачьим оружием на стенах; в углу большой образ Спасителя с теплящейся розовой лампадкой. Под ним пучки верб и чистое вышитое полотенце. Над столом портреты Августейшей Семьи и большой - Наследника Цесаревича в форме Конвоя. Столпились около и смотрим. Подходит старуха: «Чего смотрите то? Иль посмеяться охота?» «Что ты, старая, с ума сошла? —резко отвечает кто-то, - ведь мы офицеры!» «Много сейчас всяких... Кто вас разберёт... а смеяться не дам», - ворчит старуха и снимает портрет Наследника. Кое-как, общими усилиями успокаиваем её, убеждаем, что мы - «верные». «Ой ли? —говорит она, - а поклонитесь мальчику-то?» «Не только поклонюсь, но и руку поцелую», - отвечает юный корнет Д. и подойдя к портрету Наследника, целует Ему руку. Старуха поверила, растрогалась, гладит по голове Д, зовет нас внучками. Откуда-то появилась жареная курица, простокваша, сдобные лепешки. Садимся «вечерять». Приходит старик хозяин, ходивший в дальний табун (верно припрятывал от нас лошадей) и, успокоенный старухой, что мы —«царские», суетится, потчует, потом таинственно исчезает и возвращается с двумя бутылками водки. Ужин оживляется, хозяева радушно угощают, а мы уничтожаем всё с молодым и здоровым аппетитом. «И погляжу это я на вас - какие вы все молоденькие», - причитает старуха. «Молчи, баба, ты ничего понимать не можешь - служба», - отвечает важно подвыпивший казак и начинает: «Воту нас в китайском походе...» Ночь. Просыпаюсь от грохота близко разорвавшейся шрапнели на удар. Станицу обстреливают - опять! Надоело... Хочу заснуть, но вновь совсем рядом треск и грохот: дрожат стекла, сыплется штукатурка. Просыпаются остальные, вспыхивают огоньки папирос, начинаются тихие разговоры. Почему в такие минуты всегда говорят тихо? Входит старик и, стоя в дверях, почесывая обеими руками живот и спину, заявляет: 280
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4