Наши публикации 117 но обещал обязательно быть у неё в Кадыеве 14 января на её именинах - и это выполнил. Тяжело мне было жить дома на святках в доме родителей после происшедшего: мать глядела на меня сердито и не разговаривала со мной, отец говорил мало, боялся матери. Сходил я в Новое село к дяде Ване, который был расположен ко мне, чтобы отвести душу в беседе с ним, причём откровенно объяснил ему своё положение. Дядя Ваня приезжал в Суворотское говорить со своей сестрой, моей матерью, но перелома в её настроении не сделал. После Крещения я отправился к Сергею Ивановичу Цветкову - с целью убежать из дома и найти дружескую поддержку у друга детства. На станцию меня не повезли. Рано утром, в темноте я брёл пешком на станцию Боголюбове, спотыкаясь на занесённой снегом дороге; горько было на душе, - я почти плакал. У Сергея Ивановича в Крутце провёл несколько дней и немного отошёл душой при виде счастливой жизни молодой супружеской четы, что придало мне уверенности в том, что и я буду счастлив с Ниной. Меня потянуло к ней. Друг оставлял меня на именины своей жены, но я сказал, что меня ждёт другая Нина и уехал в Кадыево. Нине я рассказал обо всём без утайки, она ободрила меня, приласкала, и мы вдвоём бодрее стали смотреть в будущее. Нина на именины ждала только свою маму и Татьяну Ивановну. Анна Фёдоровна приехала, а Таня не приехала, по моим соображениям, просто не хотела мешать своим присутствием нам с Ниной. Поэтому именины были тихие, семейные: именинница и я в роли верного жениха, хотя Анне Фёдоровне я пока об этом не говорил. Приходила ещё кадыевская подруга Александра Александровна, но она быстро удалилась. Анна Фёдоровна легла отдохнуть. А мы, чтобы не мешать ей, удалились в класс. Там мы сели на школьную парту, обнялись и ворковали, а потом перебрались к горячей печке. Нина обняла меня за шею, тесно прижалась ко мне и шептала: «Вася! Люби, люби меня, не забывай!» Как я рад был такому признанию, такой мольбе. Я тоже шептал: «Ты моя. Мы летом поженимся!» Наутро я и Анна Фёдоровна уезжали: она во Владимир к родственникам, а я в Боголюбове и дальше через Новое село на короткое время на родину, чтобы в скором времени собираться в Юрьев. Я простился с Ниной поцелуем, но тайно от тёщи. Нина после упрекнула меня, что поцелуй был скромен, не горяч. В вагоне я начал беседу с Анной Фёдоровной по поводу наших взаимоотношений с Ниной: объяснил ей, что мы любим друг друга и летом поженимся, чтобы она, как мать, не беспокоилась за судьбу своей дочери; я просил её не мешать нашему счастью. Анна Фёдоровна умная, практичная женщина. Она, как я уже выше упомянул, знала о наших отношениях, сочувствовала им и теперь была рада, что я заговорил с ней, как с матерью. Она стала расхваливать мне характер Нины и её хозяйственные способности, одобрила мой выбор и пожелала нам счастья. Во Владимире мы с ней распрощались до весны. Вечером этого дня я добрался до родительского дома. У меня была смутная надежда на перемену во взглядах и в поведении матери по отношению ко мне, но моя надежда не сбылась: мать осталась непреклонной и по-прежнему строптивой. Я понял, что нужно всерьёз и надолго распрощаться с родительским домом: «Оставь, человек, отца своего и мать свою и прилепись к жене своей», следовательно, нужно оформлять положение с женой. Начал я собирать своё небольшое студенческое имущество, чтобы увезти его, и заявил, что завтра утром я должен уехать в Юрьев; спросил, довезут ли меня до станции на своей лошади, в случае отказа я пойду на село и найму подводу. У матери на сберегательной книжке лежало около 300 рублей моих денег, присланных из Кургана и полученных тогда матерью. Они, конечно, были мне очень нужны для учения, я на них рассчитывал. Я попросил, чтобы мать мне их выслала в Юрьев, но она отказала в выдаче этих денег, так я их не получил никогда. Следовательно, её не беспокоило, что из-за отсутствия денег я могу не закончить учение, а ведь я был уже на 4-м курсе, и оставалось мне два года до окончания университета. Тяжела была для меня последняя ночь под родной крышей. Рано утром, было ещё темно, я поднялся, и отец повёз меня на станцию. Мать вышла меня проводить на улицу, плакала, как по покойнику; действительно, она теряла, отталкивала от себя сына, но не уступала. Отец был расстроен; дорогой мало говорил и только твердил, что мать у нас горячая. Может быть, родители даже недооценивали того, что теряют меня как сына, в том смысле, что я терял уважение к ним, а, может быть, не думали, что долго не увидят меня, думали: «Куда ему деваться?» Мне было Т1 лет, я был решителен, принципиален, честен и твёрдо вступил на путь борьбы за устройство своей жизни. «Отряхните прах от ног ваших». И я откинул прах - патриархальные, устаревшие взгляды матери. «Удались ото зла и сотвори благо» - и я удалился из родительского дома с его злом и пустился устраивать, искать счастливую жизненную пристань. Сел в поезд. Рассветало, а вместе с дневным светом влилась в меня бодрость: дурное осталось позади, а впереди ожидала надежда на счастье, она блестит, как солнечный свет. Решил я ещё раз завернуть к Нине и рассказать ей о полном разрыве с родителями, попланиро- вать дальнейшее и получить моральную поддержку. В Колокше сделал остановку: билет, взятый до Юрьева, давал возможность сделать остановку на
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4