гарая юлица 116 Краеведческий альманах начал таять и она в письмах проговорилась, что её донимает с визитами в Кадыево и ухаживаниями один студент-юрист Александр Александрович Сергиевский, сын священника соседнего села Арбузове, проживающий больше дома, чем в университете. Я его лично не знал, никогда не видел, но от своих друзей по университету (например, Целебровского, который вместе с Сергиевским учился в семинарии), я узнал, что это фат, щёголь, человек пустой и любитель до выпивки - у него отец в пьяном виде утонул в пруду. Нина, видимо, понравилась ему. С серьёзными видами или от деревенского безделья, он стал ухаживать за ней и произвёл переполох в её душе. Итак, Нина в письмах открылась мне. Это откровение уже было началом того, что Нина раскаивается в том, что дала возможность Сергиевскому смутить её, и потому желает по-прежнему быть близкой мне. Я со своей стороны постарался укрепить её давшее трещину расположение ко мне. Со всей логичностью, как студент из семинаристов, как человек положительный, прошедший ряд суровых жизненных испытаний, как человек, сам пробивший .себе дорогу в жизнь, а не как папенькин сынок, я доказывал ей, как дважды два четыре, что она со мной лучше проживёт жизнь, счастливее; что я, выходец из бедной, трудовой семьи дьячка, более подхожу по духу к её родной семье. Наша переписка стала оживлённой, задушевной и, когда я перед зимними каникулами спросил её, могу ли я заехать к ней в Кадыево, причём пояснил, что этот заезд я расцениваю как этап возобновления прежних отношений, она ответила, что с нетерпением ждёт меня. Значит, я победил; весь осенний семестр 4-го курса прошёл в борьбе с надвинувшейся опасностью, с невидимым мною соперником. Сергиевский, как показало последующее, серьёзно увлёкся Ниной, но получил отказ при моём содействии; после того он стал ухаживать за подругой Нины, учительницей села Арбузово Александрой Александровной Добровольской и женился на ней, но брак их был не из счастливых. Следовательно, не будь меня, с моей твёрдостью и целеустремлённостью, была бы Нина Сергиевская, а не Пятницкая и были бы у неё другие дети, а не Серёжа, Ляля и Вова. Дальше события стали развиваться с головокружительной быстротой, чему посодействовала моя мать, хотя и вопреки своему желанию. Но буду придерживаться хронологической последовательности. В декабре 1910 г. я заехал в Кадыево. От станции Колокша нанял извозчика; как сейчас помню серую хорошую лошадь и маленькие санки, доехал с шиком. Когда подъезжал к школе, Нина сидела в одной из комнат своей квартиры с каким-то рукоделием в руках. Она видела хорошую лошадь на дороге, но на седоков внимания не обратила. Вскоре стукнула дверь в кухню, это я вошёл и увидал на кухне сторожиху школы - старушку Логиновну, которая знала о нашей любви. Нина спросила: «Кто там?» Старая захотела приятно пошутить над ней; не дала ей верный ответ, а, когда я разделся, показала мне ход через класс, а не прямо в квартиру, и таким образом я неожиданно очутился около Нины. Она от неожиданности вскочила, голос у неё прерывается, слёзы на глазах, рада мне, приятно ворчит на обманщицу Логиновну. Видимо, она многое передумала, перечувствовала за последнее время о наших взаимоотношениях и теперь хотела исправить свою вину, была рада примирению. Весь вечер мы были вместе, вернулись хорошие, приятные отношения. Я уехал от неё более бодрым, чем приехал, и мужественно, бесстрашно смотрел вперёд: теперь нас двое, друг друга поддержим. В Рождество я опять собрался в Порецкое, где, конечно, была Нина. Я не мог не быть там: она ждала меня. Мать моя грубо воспротивилась моей поездке и не хотела даже давать лошадей для поездки. Она думала, что меня тянет к Татьяне Ивановне, - доселе она ошибалась в предмете моей любви и ругала Татьяну Ивановну. Я пошёл в открытую и сказал матери, что она ошибается: я люблю Нину и она меня, и мы скоро поженимся, и мать с этим ничего не сможет поделать, лучше пусть примирится и ведёт себя прилично, строит родственные отношения со Смирновыми, если не хочет потерять сына. Мать опешила от неожиданности, но в силу неукротимого своего нрава, не пошла на уступки. Мой брат Михаил, в то время семинарист, внешним видом и горячим характером похожий на мать, вздумал меня урезонивать, встав на сторону матери. Я назвал его молокососом и просил не вмешиваться в дела старших, не учить, как нужно жить, меня, который сам устраивает свою жизнь. Отец-скромник молчал, занял нейтральное положение, по-моему, даже сочувствовал мне, но не смел возражать нашему домашнему командиру. Сестра тоже молчала и даже плакала, она была на моей стороне, но боялась матери. Вообще получился семейный скандал. Только уступка матери могла положить конец этому. Я со своей прежней позиции сойти не мог. Я бы уехал в Порецкое на лыжах, но мать ещё раньше в злобе изрубила их. Идти пешком я не хотел, чтобы в Порецком пока не ставить напоказ наши семейные нелады и не расстраивать Нину, которая не знала, что моя мать так резко настроена против моего родства со Смирновыми. Я решил силой захватить лошадь и захватил. Мать препятствовала, но я её сдержанно оттолкнул, запряг лошадь и уехал под проклятия матери. Тяжело было мне, но около милой Нины я оттаял, смягчился. Она думала, что я ещё приеду на святки, но я сказал, что не смогу, а почему - после скажу;
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4