Наши публикации 115 учеников и учителей на учение, как бы для прощального визита в Порецком была большая компания зелёной молодёжи. Пришла и Нина, хотя она была по годам немного постарше этой компании, но своим субтильным видом не отделялась от неё. В эти свои посещения мне не удавалось быть с ней наедине, только в один момент я случайно столкнулся с ней, когда она бежала из амбара домой через двор, даже не вполне одетая, в юбчонке; а я только что пришёл в Порецкое, ещё не видел её, - и вот вспыхнув, впопыхах обнял её и поцеловал. Все в Порецком замечали моё ухаживание за Ниной. Но я бывал там редко, а, как я уже упомянул, за ней ухаживал Ваня Соколов, молодой и статный мальчик. Это вносило некоторую раздвоенность в эмоциональную психику Нины. Кроме того, подливала масла в огонь Мария, сестра Нины, следующая за ней по возрасту, учившаяся в то время в последнем классе Епархиального училища. Мария в том возрасте была вертлявой, несерьёзной барышней - любила внешний лоск и не прочь была по-детски пофлиртовать с мальчиками. На ней впоследствии оправдалась пословица: «Бодливой корове Бог рога не даёт», потому что судьба у неё сложилась так, что она в 25 лет вышла замуж за 60-летнего старичка, который потом умер, а она осталась одинокой и бездетной, «ни Богу свечка, ни чёрту кочерга». Нина занимала промежуточное положение между старшей сестрой, очень серьёзной Таней, и следующей, не вошедшей в серьёзный возраст Марией, и потому иногда она время проводила то с Таней, то с Маней. Я после узнал, что Мария не одобряла любовной истории Нины со мной, я был героем не в её вкусе - простой, скромный, бедно одетый, б.ез изящных манер, серьёзный, значительно старше Нины (на 7 с половиной лет). Она высмеивала мои ухаживания и старалась подорвать расположение Нины ко мне, - она играла в руку Ване Соколову. Зато у меня были надёжные союзники в лице Анны Фёдоровны, матери Нины, женщины простой, трудолюбивой и практичной, и старшей сестры Татьяны, которая никогда не увлекалась внешними эффектами и была по разуму и практической смётке правой рукой своей матери. Они обе видели, что я на Нину имею серьёзные виды, хочу жениться на ней. В минуты откровенности Анна Фёдоровна (я после узнал от Нины) говорила, что лучше мужа для Нины она не представляет и готова связанную Нину отдать за меня (хотя её «связанную», то есть без её желания, против её воли не взял бы). И выходило, что любовь с Ниной я завёл в тупик, ведь до конца было ещё далеко, а в девичью крепость я уже ворвался, но ею окончательно не овладел. В августе я сказал Нине, что до Юрьева с ней ещё не прощаюсь и прошу разрешить мне перед отъездом побывать у неё в Кадыеве, на что она дала согласие. Там я надеялся закрепить наш любовный союз: я чувствовал, что мысль о Нине крепко вошла в мою плоть и кровь и, если эту мысль оторвать от меня, то мне будет очень больно, и эта боль искалечит меня. Мой товарищ Сергей Иванович Цветков в это лето сделался священником села Крутец, около станции Петушки, женился по любви на одной барышне из Владимира Нине Константиновне; я же должен был присутствовать на их свадьбе и даже был шафером, то есть держал венец над головой своего друга. Женитьба закадычного друга меня ещё больше потянула к Нине: во-первых, отлетал от меня друг, во-вторых, пример заразителен и достоин подражания, в-третьих, у друга Нина, а мне нужна была моя собственная Нина. Вот в сентябре я отправился с визитом - сначала в Кадыево проститься с Ниной перед Юрьевом и поговорить с ней о нашем будущем, а потом от Колокши до Петушков посмотреть на жизнь молодых, порадоваться за них и поучиться на их опыте. Но визит к Нине смутил меня. Нина была замкнута, рассеянна, как бы сторонилась меня, была настороже. Была Нина, но уже не прежняя Нина, какое-то осеннее настроение налетело на неё. Когда я, расставаясь, поцеловал её, к ужасу своему заметил гримасу неудовольствия на её лице. У меня тогда не хватило смелости потребовать от неё объяснения этой перемене. С великим недоумением, с тяжестью на душе я уходил из Кадыева, думая: «Неужели всё пропало? Бедный, бедный я! Терпи, насильно мил не будешь. Но ведь я был мил, что же случилось?» Я мучился в догадках: не мать ли моя, каким-нибудь грубым образом терроризирует её? Может быть, Ваня Соколов и Маня произвели перемену в душе девушки? Шёл, ехал, а в голове стояли слова оперетты: «Сердце красавицы склонно к измене и перемене, как ветер мая». Но я был молод, энергичен и решил не сдаваться, побороться с Ниной и за Нину: я был убеждён, что создам в жизни счастье Нине и решил бороться за наше обоюдное счастье. Из Юрьева я написал Нине письмо, в которое вложил всю свою душу, доказывал, что после пережитой весны она должна быть моей, просил объяснить причину её перемены ко мне и писал, что эта перемена делает меня несчастным, молил о выяснении произошедших перемен ко мне. Я умел писать лучше, чем говорить (семинария этому научила). С нетерпением я ожидал ответного письма. Ответ получил, и то уже хорошо: значит, можно продолжать переписку. Она извинилась за те муки, которые мне причинила, просила успокоиться, но всё-таки ясности в дело не внесла, чего-то недоговаривала. Я продолжал переписку, она отвечала: ей было жалко меня, стыдно за себя, прошлое стояло укором перед ней, мои требования к ней были логичны. И вот ледок у девицы
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4