rk000000303

~ 31 ~ жайся, друг… Но мне кажется, что если мы определим природу твор- чества, то все волшебство кончится, рассеется, расточится… А Никитин понимал природу волнений Алексея: — Да не майся ты, Алеш! Никто и никогда не найдет этого опре- деления. Каждая новая жизнь будет искать свое определение этой болезни… — Нет, нет! — загорался снова Фатьянов. — Нет: поэты не долж- ны быть больны, чтоб не заражать мир! Поэзия — дело здоровых! — Ты прямо спартанец какой-то! А больных что: со скалы в про- пасть сбрасывать? — пытался охладить его Сергей. — А кто будет им диагноз ставить: ты — Алексей Фатьянов? Как ты распознаешь болезнь? И где гарантия, что врачу не надо исцелиться самому? Алексей Иванович замолчал под градом этих простых аргументов, подпер голову руками… — Да, Сережа… «Друг мой, друг мой… Я очень и очень болен…». — Вот! — обрадовано сказал Никитин. — Это Есенин тебя заразил! Да и меня тоже!.. В это время он прочитал лучшему другу и посвящённое тому стихотворение «Сборы». Погрозила гроза и ушла, Дробным громом вдали раскатясь. Снова даль голубая светла. Снова пчёлы гуторят, роясь. Словно сборы в путь дальний у них - Суетня, гомотня, беготня... Так и я... Чем я хуже других? Вещи собраны все у меня. Вещи - нет? Не багаж-саквояж, Не громоздкий пузан-чемодан. Лишь тетрадка да карандаш, Да нечитанный друга роман, Да еловая палка в руке, Чтоб размашистей было идти. В дальний путь я иду налегке. Пожелайте же счастья в пути. Сергею он старался, как щедрые дары, открыть все, чем жил, о чем думал, раскрыть всю свою душу. Часто уводил в сад в заросли вишен, что так буйно цветут и обильно зреют в его стихах и пес- нях…Ромашковый луг, начинавшийся чуть ли не с самого крыльца, широкая и сильная в своем низовье река Клязьма, синие хвойные