rk000000303

~ 30 ~ прикинуть написанное на слушателя, похвастаться удачей. Он часто заходил в мою комнату, садился сбоку стола, иронически смотрел мне под перо. Потом говорил: Все-таки, какое наслаждение писать по вдохновению! Ты еще мне понятен, ты пишешь короткие расска- зы, эта литература сопричастна вдохновению. А вот романистов я понимаю. Знаю таких – сидят над романами по тридцать лет, словно письмена свои высекают на камне зубилом. Вставал и, уходя в себя, жаловался: «А у меня не пишется. Ах, Клязьма-речка, подскажи сло- вечко…» У каждого писателя есть чудаческая на первый взгляд при- вычка к определенному цвету чернил, сорту бумаги, марки пера. Фатьянов писал карандашом в так называемых «общих» тетрадях. На титульном листе одной из таких тетрадей рукой написано: «Ал. Фатьянов. Стихи». Она начата в Ялте. Но там в нее легли лишь пер- вые наброски к поэме «Хлеб», да несколько строф к стихотворени- ям». В последние годы своей жизни Фатьянов часто ездил в Вязники. Его всегда тянуло на малую Родину. В июне 1959 года поэма «Хлеб» «пошла». На воздухе, напитанном родным разнотравьем, в угловой комнате дома Меньшовых, на высоком крылечке, она получилась как-то сама собой. В это время в гости к нему приехала семья Никитиных. Здесь Сергей Константинович узнал и другую новость: Фатьянов впервые написал – рассказ "Сенокос" — первый опыт прозы. Рассказ был хо- рош, он представлял собой живописную зарисовку жаркой поры се- нокоса. Рассказ, как и песни Фатьянова, подспудно говорил о любви. — Сережа, а я рассказ написал, — Сказал он Сергею Никитину, поку- ривая на крыльце перед сном. Только в 40-то лет Фатьянов задумал написать прозу. Летом Сергею Никитину, своему другу-духовнику, он открывал желание попробовать себя и в «суровой прозе». - Поэт – это юноша… — Вздыхал он. — Юноша, живущий, бого- творящий мир, как мать… Мать эта — всегда самая красивая, самая добрая и святая, какой бы она ни была в глазах чужих и посторон- них… Остальные — писаки! — Не думаю, не думаю, что то, о чем ты говоришь, свойство од- них только поэтов! — задевало сказанное Никитина. — Все не так просто, все сложней, если говорить об определении сущностей ху- дожника и маляра, художника и не художника… Фатьянов перебивал вдруг с тревогой: — Молчи, Сережа! Не оби-