rk000000281

господа не отвергают прошения рабов своих, то мы по истинне чрез меру надменны, что не внимаем прозбе благородных жен. Теперь приступаю к самому делу, о чем М. Катон Порций говорил двояким образом: во первых он изъявлял свое неудовольствие вообще за уничтожение всякаго закона; по том наиболее за отменение того, которой изложен для воздержания женской роскоши. Первое может почтено быть всеобщим защищением законов, а второе гонением на роскошь, сообразно строжайшим обыкновениям. Опасно убо, да не впадем в какое- либо заблуждение, когда не познаем, что в обеих случаях находится неосновательность. Из всех законов, т.е. как из тех, каковые изданы на краткое токмо время, но для непрерывной пользы общества, так и тех, каковых требовала необходимость времени, ни единаго не признаю я достойным уничтожения, разве употребление и время показали его вред, или отменное общества состояние учинило оной бесполезным. Таким образом закон рожденный войною, отменяет мир; закон произведенный миром, делает недействительным война. Кратко сказать: бесполезно то правление корабля в ясную погоду, которое необходимо было для бурной. Когда же сие тако разпределила природа, то к которому роду относится тот закон, которой мы уничтожаем? От древних ли он царей купно с Римом получил начало? Или от десяти мужей, избранных для начертания прав, он на двенатцати деках написан? То правда, что предки наши почитали невозможным сохранить без такого закона целомудрие жен; но мы какую имеем причину опасаться, дабы с оным не уничтожить целомудрия и непорочности их? Кому неизвестно, что закон сей изложен токмо за двадцать лет пред сим, при Консулах К. Фабии и Т. Семпронии? Когда же жены чрез толико лет и без онаго были самим нам примером целомудрия, то что принуждает опасаться, дабы оне ныне не вдались в роскошь? Если бы единственною причиною учреждения онаго было обуздание жен, то подлинноб надлежало опасаться, дабы уничтожение его не было поводом к их развращению. Что же было истинным побуждением изложения онаго, увидим из следуютцаго: Аннибалъ одержал победу при Каннах, имел уже в руках своих Тарент, Арпы, Капуу, и казалось жаждал обладать самым Римом; тогда мы ни на море, н на сухом пути не имели союзников, не имели воинов для дополнения полков, не имели и самых в казне денег; для сражения нанимали служителей и обязывались по окончании войны господам оных платить денги; у нас припасы, денги, и все, чего требовала токмо война, обязывались доставлять подрядчики; для флота определяли мы с довольным жалованьем наших граждан; всяк по Государственному определению должен был вносить в казну все свое злато, сребро и медь; начиная с Сенаторов, самыя вдовицы и сироты из сего исключены не были, и под строжайшим узаконено было запрещением, дабы ничего из оных в домах оставлено не было. В толь печальных обстоятельствах, скажите, было ли и в мыслях у жен упражнение в роскоши? И для удержания сего ли разврата учрежден закон Оппиев? Никак. Предметом их были плачь и рыдание при жертвоприношении, так что Сенат чрез тридесять дней едва возимел успех прекратить оной. Явствует убо, что токмо убожество и бедность (поколику всех частных людей иждивения издержаны были на общественное употребление) принудили начертать закон сей, который до того времени пребудет, доколе не уничтожится причина учреждения его. Ибо ежели необходимыя по тогдашнему времени определения Сената, и повеления народныя беспретечно сохраняемы быть долженствуют, то для чего мы частным людям возвращаем ныне деньги? для чего избыток казны отдаем в проценты? для чего слуг могущих служить в войне не покупаем? для чего частные люди не дают ныне матрозов, так как было наблюдаемо в то время? Днесь убо все чины, все Римские граждане чувствуют блаженство нынешняго состояния пред прежним; едины токмо жены наши лишены удовольствия вкушать плоды мира и общего покоя. Мужи украшаются порфирою, в храмах и правительствах облекаются в пурпуру, детям позволено тоже преимущество, самым правителям новонаселенных и рабов, равно как и сельским начальникам, даровано право украшаться 110