rk000000264

Уж простите за каламбур. Даже Свидригайлов мне симпатичнее,— по крайней мере, он честнее перед самим собой. И перед другими. Кроме Дуни. Или нет? Непросто тут разобраться. 22 июля. Бедная моя Сонечка, вот ты встрети лась с матерью и сестрой Роди. Как же тебе нелов- ко было рядом с ними. Фёдор Михайлович, как хо- рошо ты передал это: «Соня села, чуть не дрожа от страху, и робко взглянула на обеих дам. Видно было, что она и сама не понимала, как могла она сесть с ними рядом. Сообразив это, она до того ис- пугалась, что вдруг опять встала...» Фёдор Михайлович, я целую твой гений. Как же тонко ты чувствовал женщин! Не чувствовал, а чувствуешь. И читатель вместе с тобой. Не один же я так растворяюсь душой в твоих повество- ваниях. Какая удивительная у Роди мама! По её письму сужу. У меня, между прочим, тоже очень хорошая. И сестра Дуня у него — золото. Я о вас, Пульхе- рия Александровна и Авдотья Романовна, сужу по чему? По тому, как вы приняли мою Сонечку. Как вы полюбили её! Милые мои, вы сразу почувство- вали, что она — родная душа. Вы поняли, что Со- фья Семёновна не просто хорошая,— она чистая, она святая, она принесла себя в заклание один раз, а теперь второй раз жертвует собой ради вашего сына и брата. Ради этого задрипанного однофа- мильца моего. Ненавижу тебя, Родька! Вот так, как ты возненавидел Порфирия Пе- тровича, который насквозь проник в тебя. Ты даже боялся, что кинешься на следователя и психолога