rk000000264

кухне: мама мыла тарелки, блюдца, чашки, ложки, вилки. И всё это на свой лад гулко и глухо звенело и звякало в обливной раковине. Не хуже будиль- ника. Даже приятнее, интимнее, что ли, с точки зрения игры на нервах. Утренних, полусонных не- рвах. До сих пор по утрам мне иногда кажется, что я слышу звон посуды в далёкой мойке за панель- ной стенкой. Особенно в последнее время, когда я вынужден жить в этом склепе. И всё чаще ду- маю о маме. Итак, я просыпался на моей Новослободской, отгоняя прилипчивый сон, плёлся на горшок, по- том недолго брызгался холодной водой в душе, ста- вил кипятильник. Пока вода закипала, я сворачи- вал и убирал постель. Потом заваривал чай и шёл под горячие струи воды. Получался контрастный душ то ли с тайм-аутом, то ли с тай-брейком. Далее кухня, где меня ждала душистая заварка, чаепи- тие, а затем уже — дела по списку, который с вече- ра я оставлял в зашифрованном виде (пережиток таинственной романтики из беспечального дет- ства) на письменном столе. Утром я освежал па- мять по записке и сжигал её в пепельнице. Соби- рался, между прочим, заказать камин. В моём бункере весь распорядок дня у меня сломался. И не из-за условий существования, а из- за Фёдора Михайловича, из-за Сонечки. Я почему- то перестал бриться, стал реже принимать душ, но совсем не чувствую телесной нечистоты. Ско- рее наоборот: я ощущаю, что тело моё становится всё легче и чище. Послушнее, что ли. Я просыпа- юсь под далёкий, почти колокольный звон посуды,