rk000000264

к другому, и бесследно растворился в чистом воз- духе. Все знали безупречную честность Рафаила. Рыжику-Пыжику Рафаил повторил по-дру- гому, детальнее: — Я не диссидент. Я литературовед и всем ну- тром чую, что Булгаков, Пастернак или Солжени- цын — гениальные писатели, что Ахматова или Цветаева, Клюев или Мандельштам — гениаль- ные поэты. Я не могу не верить своему чувству язы- ка и слова и не понимаю, почему их нельзя читать. Преступник не я, а тот, кто запрещает читать отече- ственных гениев. Какое-то коммунистическое сред- невековье устроили! Книги запрещать! Скоро жечь начнут, как Гитлер в своё время. Слаба же советская власть, если она Булгакова и даже Есенина боится. Рика, слушая такие монологи, всплёскивала ру- ками и горестно шептала самой себе или с огляд- кой на Рыжика-Пыжика: «Опять посадят». Из трёхлетнего периода Рафаил увековечил лишь самое начало, доверив его Эврике в следу- ющем виде: «С л е д о в а т е л ь , как все с л е д ова т ели в фильмах, делает вид, что занят бумага— ми, и ему не до меня. Устаревший избитык приём. Ео ведь вызвали-то на определённое время. Неопытный и напуганный, я нетер— пеливо стою у двери, переминаясь с ноги на ногу . Готов прислониться к косяку . В голове всплывают строки пастернаков— ского Гамлета: „. . .прислонясь к дверному косяку” . Наконец он, не отрывая длинной