rk000000264

в образе актёра Тараторкина сидел в своей каморке на кровати, в застёгнутом на все пуговицы чёрном пальто. Он взглянул на меня огромными чёрны- ми запавшими глазами с насмешливой жалостью, скривил губы и выдавил из себя: «Только не надейся всё свалить на меня,— не удастся...» И когда я про- сыпался, то ещё слышал сквозь тяжёлый, неохотно отступавший сон: не удастся... не удастся... Между прочим, у старухи-процентщицы в ком- нате (а значит, и у Лизаветы) в горшках тоже гера- ни цветут. 12 сентября. Фёдор Михайлович, какие афо- ризмы я нахожу у Вас! Родя достаёт из-под по- душки Евангелие. Сонечка читала оттуда о вос- крешении Лазаря. А на каторге — по его же просьбе — принесла ему святую книгу, которую ещё раныне подарила ей убиенная Лизавета. Родь- ка держит Благовестие в руках и чувствует что-то неясное, неопределённое, но живое. Не зря Пор- фирий Петрович призывал его верить в жизнь, а не в идею, порождённую умной головой. Вот он, ваш афоризм, Фёдор Михайлович: «Вмѣсто діалектики наступила жизнь». Как уди- вительно сказано! Родя, твоя трагедия в том, что ты жил внутри диалектики, логики, казуистики, в панцире теории, даже не в панцире, а в мыль- ном пузыре, как оказалось. И вот Сонечка вошла, дунула своей любовью на него, и пузырь лопнул, мыльные брызги попали в глаза, щиплет, но что поделаешь: вместо диалектики наступила жизнь. Живая жизнь, добавил бы Порфирий Петрович. А Сонечка уверила бы: теперь «Богъ опять тебѣ