rk000000264

неподвижно и безпокойно на пугающій ихъ пред- метъ, отстраняются назадъ и, протягивая впередъ ручонку, готовятся заплакать. Почти то же самое случилось теперь и съ Соней: также безсильно, съ тѣмъ же дѣтскимъ испугомъ, смотрѣла она на него нѣсколько времени, и вдругъ, выставивъ впе- редъ лѣвую руку, слегка, чуть-чуть, уперлась ему пальцами въ грудь и медленно стала подниматься съ кровати, все болѣе и болѣе отъ него отстраня- ясь, и все неподвижнѣе становился ея взглядъ на него. Ужасъ ея вдругъ сообщился и ему: точно та- кой же испугъ показался и въ его лицѣ, точно так же и онъ сталъ смотрѣть на нее, и почти даже съ тою же дѣтскою улыбкой». Есть ли в мире ещё такой писатель?! Нет, и уже не будет. Какими карликами кажутся мне теперь все современные авторы, которых читал. Они ведь пишут по принципу — «чтоб цепляло, но не грузило». А вы, Фёдор Михайлович смело «грузили» своих читателей. Те, кто не любит вас, думаю, просто боятся заглянуть в глубины соб- ственной души. А вы ведь туда нас ведёте. Проще всего, конечно, убедить себя: я не такой, Досто- евский преувеличивает. Во мне нет Раскольнико- ва или Смердякова, Ивана Карамазова или князя Мышкина, Версилова или Петра Верховенского, Кириллова или капитана Лебядкина, подпольно- го или смешного человека. Читая и перечитывая Преступление, я открыл для себя, что они есть. Вкаждом! Только страшно в этом сознаться само- му себе. И боязно расшевелить то, что прячется в последней тёмной пучине души. Спасибо, Фёдор