8 8 ГЛАВА I I I . самая рѣшительная и біистательная попытка человѣческаго творчества. Слово —не условный знакъ для выраженія мысли, но художественный образъ, вы- звашіый живѣйшимъ ощущеніемъ, которое природа и жизнь въ человѣкѣ воз- будилп. Творчество народной фантазін непосредственно нереходитъ отъ языка къ поэзіп. Религія есть та господствующая сила, которая даетъ самын рѣши- тельный толчекъ этому творчеству, и древнѣйшіе миѳы, сопровождаемые обря- дамп, стоятъ на пути созпдан ія языка и поэзіи , объемлющей въ себѣ всѣ ду- ховные пнтересы народа“... (Т . I, стр. 1—2). „Въ образованіи и строеніи языка оказывается не личное мышленіе одного человѣка, а творчество цѣлаго народа. По мѣрѣ образованія народъ все болѣе п болѣе нарушаетъ нераздѣльное сочетан іе слова съ мыслью, становптся выше слова, употребляетъ его только какъ орудіе для передачп мыслп и часто при- даетъ ему иное значен іе , н е столъко соотвѣтствующее грамматпческому его корню, сколько степени умственнаго и нравственнаго образованія своего. Вся область мышленія вашихъ предковъ огранпчивалась языкомъ. Онъ былъ не внѣшнимь только выраженіемъ, а существенною составною частью той нераз- дѣльной нравственной дѣятельности цѣлаго народа, въ которой каждое лицо хотя и принпмаетъ живое участіе, но не выступаетъ еще изъ сплошной массы цѣлаго народа. Тою ж е снлою, какою творился языкъ, образовалпсь и миѳы народа, п его поэзія. Собственное нмя города илп какого-нибудь урочища приводило на память цѣлую сказку, сказка основывалась на преданіи , частью историческомъ, частью миѳическомъ; миѳъ одѣвался въ поэтпческую форму пѣсни... Все гало свопмъ чередомъ, какъ заведепо было испоконъ вѣку; т аж е разсказываласъ сказка, та ж е пѣлась пѣсня и тѣми ж е словами, потому что изъ пѣснп слова не выкпнешь; даже мпнутныя движенія сердца, радость и горе выражались не столько лпчнымъ иорывомъ страсти, скодько обычными изліяніямп чувствъ — на свадьбѣ въ нѣсняхъ свадебныхъ, на похоронахъ въ прнчптаньяхъ, однажды навсегда сложенныхъ въ старину незапамятную п всегда повторлвшпхся почти безъ перемѣнъ. Отдѣльной лпчностп не было нсхода изъ такого замкнутаго круга. „Языкъ такъ сильно проннкнутъ стариною, что даж е отдѣ іьное речен іе могло возбуждать въ фантазіи народа цѣлый рядъ представленій, въ которыя онъ облекалъ свои нонятія. Потому внѣшняя форма была существенной частью эпическоіі мыслп, съ которой стояла она въ такомъ нераздѣльномъ единствѣ, что даже вознпкала и образовывалась въ одно и тоже время. Составленіе отдѣльнаго слова зависѣло оть иовѣрья, и повѣрье, въ свою очередь, чоддер- живалось словомъ, которому оно давало первоначальное пронсхожденіе. Столь очевпдной совершеннѣйшей гармоніи идеи съ формою псторія литературы нигдѣ болѣе указать не можетъ...« (Тамъ ж е , стр . 6—7). Э тастарина и привлекала автора интересомъ первобытнаго умствеп- наго и поэтическаго творчества, цѣльностью быта и общенароднаго міровоззрѣнія, выражавшейся въ той поэзш. которая одна была дѣй- ствительно народной, создавалась всѣми и каждымъ, заключала общія, всѣми испытанныя и провѣренныя мысля, чувства и поэтическія представленія. Позднѣйшая письменная литература составляетъ явле- ніе совсѣмъ иного порядка: въ ней уже нѣть привлекательной цѣль- ности общенароднаго творчества; это уже дѣло личнаго знанія и таланта; она разнообразнѣе, но и пронзвольнѣе; движеніе ея слож-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4