А. Н . ВЕСЕЛОВСКІЙ. 267 которыя мы имѣемъ теиерь иередъ собою въ этомъ смѣшанномъ и осложненномъ видѣ. Какъ происходитъ это осложпеніе эпическихъ мотивовъ, мы можемъ наблюдать даже и теперь. Заставьте любого сказочника или пѣвца повторить вамъ въ разное время сказку или былину: каждый разъ, незамѣтно для себя самого, опъ прибавитъ или выпуститъ что-пибудь, измѣнитъ какую-нибудь подробность; онъ не сочиняетъ, а только путаетъ. Но и тѣ сказки, которыя намъ ка- жутся хорошо сохранившимися, прошли, копечно, тотъ же самый процессъ. Такимъ образомъ, и въ миѳѣ, и въ эпическомъ сказаніи, двойствепность мотивовъ, противорѣчивыя черты и т. п. объясняются какъ послѣдовательность превращеній и наростовъ, какихъ пемино- вало пи одпо произведеніе народнаго слова, переходившее изъ устъ въ уста. И вопросъ толкованія состоитъ въ томъ, чтобы отличить эти позднія приставки отъ того, чтб можно считать кореннымъ и пе случайнымъ. Для этого пужно предварительно изучить содержаніе на- родныхъ сказокъ относительно ихъ главныхь мотшовъ. „Чѣмъ въ болыпемъ количествѣ сказокъ повторенъ будетъ одинъ и тотъ же мотивъ, тѣмъ ближе мы къ цѣли критики: изъ сличепія различныхъ редакцій одного и того же разсказа легко будетъ вывести заключе- ніе о его общихъ пеизмѣняемыхъ чертахъ, и съ другой стороны о тѣхъ, которыми овъ видоизмѣнялся тамъ или здѣсь. Первыя должпы быть признаны принадлежащими къ основпымъ сказочпымъ типамъ, и здѣсь можетъ яви-ться идея сблизить ихъ съ народными миѳами и даже объяснить изь нихъ происхожденіе всей сказочной литературы. Что до вторыхъ, то подобное объяснепіе касаться ихъ пе должпо; они принадлежатъ собствепной исторіи сказки, ея стилистикѣ. Только когда это раздѣленіе будетъ сдѣлано, миѳологическая экзегеза ощу- титъ впервые твердую почву подъ ногами“ . Ближайшимъ образомъ, Веселовскій такъ опредѣлялъ отношенія миѳологіи къ христіанскому міров оззрѣнію и легендѣ. „Мнѣ кажется,— говоритъ опъ,—что теоретики средневѣковой миѳологіи должны бу- дутъ поступиться частью своей программы: пе всегда старые боги сохранились въ полуязыческой памяти средневѣковаго христіанина, прикрываясь только именами повыхъ святыхъ, удерживая за собою свою власть и аттрибуты. Образы и вѣрованія средпевѣковаго Олимпа могли слагаться еще другимъ путемъ: ученія христіанства првнима- лись неприготовленными къ пему уками внѣшнимъ образомъ; еван- гельскіе разсказы и легепды, чѣмъ далѣе шли въ пародъ, тѣмъ бо- лѣе прилаживалисъ къ такому понимапію, искажались; обряды, ме- лочи церковнаго обихода производили формальное впечатлѣніе, слово принималось за дѣло, всякомт движенію приписывалась особая сила, и по мѣрѣ того, какъ исчезалъ впутренній смыслъ, внѣшпость да-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4