КОНСТАНТННЪ АКСАКОВЪ. 203 рабскаго подражанія западной „модѣ“ могли зародиться тѣ произве- денія (Тургенева, Григоровича), которымь самъ Аксаковъ не могъ не отдать своего сочувствія? Одно изъ двухъ: или въ этихъ писа- теляхъ совершился переворотъ, или же К. Аксаковъ пе видѣлъ на- стоящаго характера ихъ дѣятельности. Но переворота не было: Тур- геневъ и прежде и теперь былъ упорнымъ „западникомъ*; ему не нужно было мѣнять направленія, чтобы вслѣдъ за первыми юноше- скими опытами явиться авторомъ „Записокъ Охотника“: это произве- деніе было новой ступенью не въ его, вообще „западническомъ*, міровоззрѣніи, а только ступенью въ развитіи его дарованія, и самъ онъ никогда особенно не сочувствовалъ славяпофиламъ. Свои мнѣнія о новой русской литературѣ К. Аксаковъ высказалъ въ извѣстныхъ статьяхъ во второмъ „Московскомъ Сборникѣ“ (1847 г.) подъ всевдонимомъ яИмрекъ“ . Въ замѣткѣ къ этимъ статьямъ и въ самомъ изложеніи Москва уже противополагается Петербургу, точно другое государство: Петербургъ дѣлаетъ то-то, а Москва то-то; Пе- тербургъ дѣлаетъ хуже, а Москва гораздо лучше; Петербургъ легко- мысленъ, Москва серьезна; Петербургъ не русскій, Москва русская. Соотвѣтственно тому и литература дѣлится на два лагеря, и лагерь московскій изображается какъ представитель истинно-русскихъ на- чалъ въ опроверженіе легкомысленной петербургской цивилизаціи и литературы. К. Аксаковъ довольно остроумно подсмѣивается надъ повѣстью кн. Одоевскаго: „Сиротинка", героиня которой, взятая изъ деревни, воспптывается въ петербургскомъ дѣтскомъ пріютѣ и, вер- нувшись опять на родину, цивилизуетъ свою деревню—учитъ ребя- тишекъ грамотѣ, умываетъ ихъ и чешетъ, учитъ молиться и т. п., словомъ, преобразовываегь ребятишекъ на удивленіе. Онъ зло под- смѣивается надъ вышедшей тогда книжкой Никитенка: „Опытъ исторіи русской литературы. Введепіе“; разбираетъ весьма справед- ливо первыя повѣсти Достоевскаго и т. д. л ичныя антипатіи за- оетрили его критику, которая нерѣдко удачно нападаетъ на слабыя стороны противниковъ; постоянное требованіе народной стихіи и изу- ченія народной жизни прежде всего, очень симпатичны, но все- таки оставался невыясненнымъ существенный вопросъ — откуда же въ проклинаемой и осмѣиваемой имъ петербургской литературѣ взя- лось то настроеніе, которое продиктовало „Записки Охотника“ и другія произведенія. внушавшія сочувствіе самому славянофильскому критикт, пробившія броню его явной вражды и недовѣрія? Онъ го- воритъ „о прикосновеніи къ народу“, но отктда почувствовалась не- обхолимость этого прикосновенія? Если бы критикъ нашелъ въсебѣ достаточно безпристрастія, онъ нашелъ бы путь къ болѣе вѣрному представленію всего положенія вещей. Къ сожалѣнію, безпристрастія
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4